Билет на скорый - Александр Иванович Кутепов

— Скоро твоя гарь? — крикнул он егерю, но тот даже не оборотился. — Оглох ты, Савостин?

Повалюхин уже выдохся, с трудом двигает непослушные лыжи, с хрипом заглатывает холодный воздух.

— Не вопи, — отозвался Савостин. — Не я тебя веду, а ты меня гонишь. Как придем, так и скажу.

— Заелся ты, Савостин. Страха не имеешь и уважения.

— Пошел ты! — огрызнулся егерь.

Уже развиднелось. Укутанный куржаком лес неестественно бел, вроде не живой, а выткан из тумана. Того и гляди все рухнет, пропадет, оставив голое место.

Савостин наконец сбавил шаг, перевел дух и указал охотникам на белый сугроб, приваленный к густому молодняку.

— Тут… Еще не приходил, снег не топтан.

— Командуй, Савостин, — приказал Повалюхин. — Ставь нас как полагается, — при этом был брошен многозначительный взгляд в сторону Купавина.

Савостин начал командовать — то вполголоса, то шепотом, разгоняя бестолковых охотников на нужные места. Глядя, как они держат ружья — что твою кочергу, — он презрительно сплевывал.

— Не забывай уговор! — шепнул ему Повалюхин и строго наказал Толику и Шурику, чтоб стояли на своем месте и не смели стрелять, пока Игорь Сергеевич не стрельнет. И заспешил к Купавину.

— Стрелять-то приходилось? — спросил Савостин Игоря Сергеевича.

— Давно, уже не помню когда…

— Охотнички, язви вас! — скривил губы Савостин, но был доволен: зверю с такими стрелками бояться нечего.

Егерь развел охотников и расположил их так, что, с какой бы стороны ни вышел зверь, он должен почуять человека. Повалюхину выпало стоять в кустах, в ложбине, Толик и Шурик оказались по другую сторону стожка, в молодом сосняке. Купавина егерь подвел к самому стожку, укрыл его за густой елью, а сам вернулся к Повалюхину. Прислонив ружье к дереву, тот топтался на месте, согревая озябшие ноги. Снег жалобно скрипел под тяжестью большого тела.

— Как там? — Повалюхин мотнул головой. — Скорее бы…

— Патроны-то заменил? — спросил его егерь.

— Что ты, Савостин, прилип как банный лист! Лицензия же!

— Жалко зверя… Если б правдашние охотники, которые как на святое дело идут, а вы… Тьфу!

— Ты, Савостин, не ругайся, — Повалюхин не прекращал кругового движения. — Ты не пользуйся моей безвыходностью, я ведь после могу все припомнить.

— С базы попрешь? Так гони хоть сей момент! Я к хорошим охотникам подамся, у которых понятие в голове есть. Так что не пугай, не боюсь… Ружье-то подбери, охотник!

Купавин тоже мерз, но стоял сторожко, зыркая глазами по сторонам. «Скорей бы, — думал он, — пришел этот лось, и все кончить. Вернемся в город, к нормальной человеческой жизни. Представляю, какой хохот будет в отделе, когда я расскажу про эту охоту…»

Тут Купавин вздрогнул и напрягся: сквозь светлую белизну кустов мелькнуло что-то серое и большое. Потом прямо на Купавина поплыли, тихо покачиваясь, лосиные рога, и вот он появился весь, удивив и испугав Игоря Сергеевича своей могучей стройностью.

Лось не обратил внимания на лыжные следы. Он уже давно живет в этом лесу и привык к присутствию человека, который, заметив лося, сам пугается, замирает, застывает, валится наземь, чтобы дать дорогу зверю.

Лось постоял на опушке, поводил мордой из стороны в сторону, даже задержал взгляд на близком дереве, за которым стоял Купавин, и направился к стожку.

Игорь Сергеевич закостенел весь, чувствуя, как сердечный стук звоном отдает в ушах. Осторожно перебирая пальцами, он взвел курки, поднял вздрагивающее ружье до нужного положения, но очки вдруг затуманились: наверное, от обильного горячего пота, струйками стекавшего по лбу. Сунув ружье под мышку, Игорь Сергеевич снял очки, дыхнул на них, растапливая белый морозный налет, выпростал, конец шарфа и протер стекла. Надев очки, Купавин глянул на лося. Тот уже разгреб снег и жевал сено. Даже слышен был аппетитный хруст. Купавин еще раз поднял ружье, хотя уже понимал, что не будет стрелять в лося.

«Надо же делать что-то», — подумал он. Выход нашелся простой: надо спугнуть лося, пускай убегает. Задрав стволы в небо, Купавин выстрелил. Лось одним прыжком оказался по другую сторону стожка и ринулся, ломая молодняк, в лес.

Другого выстрела Купавин почему-то не услышал. Только увидел, как задние ноги лося вдруг почему-то подломились, он всей тяжестью рухнул на бок и забился, взметая, белую пыль. Метко стрельнул Повалюхин.

Бросив ружье и проваливаясь чуть не по пояс, Купавин пошел к стожку. Когда он был почти рядом, лось в последний раз приподнял голову, и в его больших глазах Купавин увидел слезы…

Где-то далеко, как показалось, ошалело и радостно завопил Повалюхин, и вот уже все бегут, глубоко оседая в снегу. Но видит их Купавин плохо, как сквозь частый дождь. У него вдруг закружилась голова, и весь лес ринулся с места в бешеной круговерти.

— Вы чего же, подлецы, наделали?! — привел его в себя хриплый голос егеря. — Чего сделали-то?!

Открыв глаза, Купавин увидел только сутулую и широкую спину егеря. Она вздрагивала, как это бывает, если человеку вдруг перехватило дыхание или он плачет навзрыд.

Повалюхин подскочил к Купавину.

— Ловко я его срезал, Игорь Сергеич!

— Да, ловко… Мерзавец вы, Повалюхин!

11. АФОНИН КОСОГОР

Раньше близость города угадывалась в Нагорном поселке лишь по тяжелым вздохам металлургического завода, долетавшим из-за леса и тревожившим дремотную тишину. В сухую погоду тут привольно. От речки свежесть, от леса аромат. Движение жизни неспешное, раздумчивое. А в ненастье беда. Место у реки топкое, сразу грязь пойдет, неуютность, захлюпают разбитые деревянные мостки, все почернеет под вязким тяжелым небом.

Жители Нагорного большей частью работали на заводе, но внешне их быт оставался чисто деревенским: копались на огородах, были озабочены сенокосом, дровами, ягодами, зимой боролись с обильным снегом.

Потом городу стало тесно. Он прошел сквозь густой сосновый бор и каждый год занимал изрядный кусок поселка, раскраивая приречную долину широкими улицами. Стремительное вторжение будоражило, было постоянной темой разговора: кому подошло под снос, кому какая квартира дана взамен сопревшей хоромины, а кому не поглянулось новое житье, и он подался в путь искать тихого места. Одни с легкостью бросали старое поместье, другие с руганью, что рушится привычный мир.

Только Афанасия Терехина эти заботы, казалось, совсем не волновали. Дом его с массивными дворовыми постройками стоит не в общем порядке, а на косогоре, куда строители вряд ли полезут. Внимательный человек, только глянув на эту усадьбу, мог бы заметить немало любопытного и неожиданного, подивиться причуде домовладельца и его силе, создавшей почти что на камнях зеленый рай, включающий обширный огород, палисадник, полный сирени, да еще какие-то плотные кусты вдоль