Билет на скорый - Александр Иванович Кутепов

— Сядь ты, окаянный! — прикрикнула на него Марийка.

— А чего садиться, раз вина не подают, — хихикнул Григорий и подмигнул Семке.

— Все мало тебе, захлеба! — меж делом замечает Степанида.

— Правда, давайте к столу, — заторопился Прокопий. Раз уж Степанида назвала зятя захлебой, то сейчас может грохнуть сковородку об пол.

— К столу так к столу. Мы готовы, — и Василий полез в передний угол, сообразно своему служебному положению. Как-никак, начальник цеха районной «Сельхозтехники», не чета этой шоферне Семке да Гришке. Василий всегда подчеркивает это и при случае может напомнить, что лишь благодаря ему Гриша и Семка, как он говорит, вырвались из деревни, имеют хорошее место и добрые машины. Григорий помнит об этом и в меру почтителен с Василием. Семка же ничего не признает, в разговоре независим и даже нахален. Василию это не нравится.

Прокопий умело лавирует в этих сложных взаимоотношениях. Вот и теперь сбил разговор на погоду, усадил всех, сам примостился на краю скамейки, откинул со лба седые прядки и довольно оглядел застолье.

К дочерям Прокопий жалостлив, но Зинаиду недолюбливает. Повезло ей в жизни. Возвысилась над Марией. Да и хвастлива без удержу: всего у нее много, все у нее самое хорошее, Василий умнее всех, дети — не дети, а ангелы.

За столом говорит одна Зинаида. Рассказывает про свою сноровку в покупке каких-то необыкновенных сапог.

— Господи, да помолчи ты! — взмолилась Мария.

— Может, тебе завидно?

— Было б чему завидовать.

Зинаиду уже понесло. Напустилась на сестру, что детей та нарожала много, а толку в обиходе за ними нет, и сама одевается как старуха. И все это с подковыркой. У Марии на глазах уже слезы, Григорий зло засопел.

— Эх-ма! По-людски за столом посидеть не можете! — горько сказал Прокопий. Он сам готов заплакать от обиды и стыда и умоляюще глядит на Степаниду: скажи ты им, что нельзя так, праздник же.

Степанида навела порядок. Обругала Зинку, назвала ее хвальбушей-выгибушей, потом по очереди попало всем, включая Прокопия. Заключила Степанида призывом сыграть хорошую песню. Но петь никому не хочется, настроения нет. Просто так посидели, поговорили и засобирались домой…

Прокопий думал, что разговорами про дом все и кончится, но как-то среди ночи Семка привез полный самосвал камня на фундамент и долго шептался с матерью о покупке леса.

— Учтите, ворованного не приму, — предупредил Прокопий. — Ни под каким видом.

— Молчи уж! — осадила его Степанида. — Сам не умеешь, так не суйся.

Где Семка покупал лес, Прокопий не дознался, хотя заводил про это разговор.

— Чего пристал! — сердился Семка. — Все по закону, чин-чинарем. Дружки в леспромхозе есть, выписали для себя, а отдали мне.

Недели две после этого Прокопий был настороже: как бы не нагрянула милиция. Но ничего не случилось, не обманул, видать, Семка.

Сосновые бревна свалили за домом, в крапиву. Семка азартно рисовал чертеж новых хором, высчитал высоту потолка, ширину окон, расположение комнат. Отопление предложил сделать от водяного котла.

— Эту гробину, — указал он на приземистую печь с широким зевом, — ставить не будем. Газовая плита на четыре конфорки — и все! Чисто, красиво, удобно, дешево.

Прокопий согласен на газовую печь, но Степанида воспротивилась.

— Как же без печи? Разве ж у щей такой дух будет? А пироги? Нет, я не согласна!

— Не вписывается печь. Смотри сюда, — Семка показывает матери свой чертеж. — Вот прихожая, вот кухня, вот две комнаты… С печью никак не получается.

— Не умеешь — не берись… А без русской печи изба не изба.

— Ладно, дело хозяйское, — согласился Семка. — Сейчас нам главное сруб сварганить, под крышу его загнать. А там мелочь останется, походя доделаем.

— Может, плотников нанять? — предложил Прокопий. — Надежнее. Вы-то языком горазды.

— Чего? — оскорбился Семка. — Нас три таких лба — и плотников нанимать? Над нами куры смеяться будут. Нет уж, увольте.

Обнадежив родителей, что самое большее через неделю стройка начнется, Семка вдруг остыл и не показывался с месяц. Прокопий гадал, что бы это значило, а Степанида сразу определила:

— Женушка не пускает. Это ж не человек, а чистая змея. Сама ни ногой и его держит.

— Может, съездить, узнать? — предложил Прокопий.

— Как же! Стану я кланяться. Перебесятся, сам приедет.

Такая неопределенность с домом продолжалась до осени.

Как-то Семка появился на час — злой, издерганный.

— Чего у вас там? — встретила его Степанида.

— Ничего, — хмуро ответил Семка. — Уеду я от нее. Спохватится.

— Чего не поделили-то?

— Все то же… Чтоб сюда не ездил.

— Беда, беда! — повздыхал Прокопий и засобирался в райцентр.

— Нет уж, сама поеду! — решительно возразила Степанида. — Я поговорю там!

Но тут Прокопий проявил твердость, сказав, что не с ее характером в такое тонкое дело вмешиваться.

О чем там был разговор — неизвестно, но назад Прокопий приехал со снохой. Оба были веселы, чем немало удивили Степаниду. От растерянности или поддавшись настроению мужа, она встретила сноху хорошо, худого слова не сказала.

— Вот так-то с вашим братом! — довольно посмеялся Прокопий, когда на другой день Семка с женой мирно уехали домой…

После уборочной уже совсем собрались зачин на стройке делать. Ребята приехали с вечера, изготовились, но дождь помешал. От нечего делать посидели за столом, песен попели.

Ненастье тянулось до самого снега. Лишь изредка Прокопий подходил к темнеющему штабелю бревен и сокрушался, что лето минуло, а дела нисколько не сделано.

…Наступила весна. Снег согнало быстро, но потом пошла сплошная мокрота: то белая крупа летит, то дождь целыми днями. Пашни и дороги раскисли, в огородах тоже грязь. Вся работа в деревне остановилась, и Прокопий решил, что теперь-то самое время ставить сруб. А то начнется посевная, там другая работа припрет — и опять до самой осени.

Сына и зятьев ждали на Первомай, но приехал один Семка.

— Осечка вышла, — объяснил он. — Василий мотор у своего драндулета разбирает, а Гришка велел сказать, что простуда у него. Такой прискорбный случай.

— Ну помощнички, язви вас! — выругался Прокопий. — Чего делать станем?

— Леший его знает! — Семка был явно не настроен работать. — Думать, батя, надо.

Они сели на крылечко и стали думать. Семка искоса глядит на отца и ему жалко его. За все жалко. За безножие его. За наивность, покладистость, за неумение во многих делах… Но взрослый человек Семка главного не понимает, что отец его Прокопий Захарыч еще ни дня, наверное, не жил для себя, все для них, детей, а теперь и для внуков…

Прокопий положил на колени корявые руки, угнул голову и смотрит в землю. «Завтра на бригадном дворе, — думает он, — просмеют меня вконец. Не утерпел же, похвалился,