Билет на скорый - Александр Иванович Кутепов

— Ладно, батя, — Семка похлопал расстроенного отца по плечу. — Через неделю я этих гавриков пригоню. Это уж точно. Еще пару-тройку добрых мужиков позовем — и пойдет дело. Только ты инструмент сготовь. Пилы, там, топоры поострее.

Прокопий всю неделю точил топоры и пилы, но никто не приехал.

— Чтоб им пусто было! — ругалась Степанида. — А все через тебя. Раз косорукий — не затевать бы.

— Это я затеял?

— Не ты, так я. Что из этого? У других мужья к любому делу способны, а этот… Не доглядишь — все будет кось-накось.

— Отстань! — прикрикнул Прокопий и закултыхал из избы во двор, подальше от ругани. Но Степанида шла следом, забегала то с одной стороны, то с другой, трясла перед носом Прокопия маленькими кулаками.

— Винище жрать да песни орать они горазды! А лес-то сопреет. Лето еще пролежит — и сопреет!

— Не зуди ты ради бога! — отвечал Прокопий и уводил глаза в сторону: чего там ни говори, а Степанида права. — Не приехали — не надо. Сам зачну.

— Чего зачнешь? Чего? Прижми хвост да сиди. Тоже мне — плотник нашелся!

— А вот и плотник! — Прокопий взял топор и решительно направился со двора, приминая сухие будылья репейника.

— К вечеру-то срубишь? — кричала вслед Степанида.

— Как придется…

Отвалив четыре крайних бревна, Прокопий начал ладить основу будущего дома. Пока катал с места на место тяжелые лесины, пришла Степанида. Постояла, руки в боки, презрительно пофыркала, опять сказала про косые руки. Тут Прокопий не выдержал, обругал Степаниду, а топор зашвырнул в грязь. Плюхнулся на мокрое бревно и зажал голову ладонями.

Степанида подошла тихонько, села рядом, заплакала.

— Ну будет, будет! — сразу сказал он. — Об чем реветь-то?

— Одно к одному, одно к одному… У людей все как-то ладно да складно. Дети как дети.

— Чего-то не так мы делали, наверно, — Прокопию становилось легче, когда он брал на себя чужую вину. — С самого начала чего-то не так. Вот оно и пошло-поехало…

— Милое дело — грешить да каяться, — заметила Степанида. — Как вышло, так вышло…

Они замолчали и сидели долго, думая про одно: про обиду на детей, про то, что не могут те понять, что не работа их важна, а забота и уважение…

— Ладно, Проша, чего-нибудь сделаем. Придумаем, — сказала Степанида и поднялась. — Пошли в избу.

Степанида была женщина действия. На другое же утро, проводив корову в табун, она уехала в райцентр. «Ну, будет мужикам на орехи!» — подумал Прокопий, представляя, какой гвалт поднимет она и какими словами обзовет Семку и зятьев.

Воротилась Степанида скоро и привезла пятерых «сабашников», как сказала она. Цену шабашники заломили, но Степанида рядиться не стала.

— Вы только срубите избу по-доброму. Сумеете?

— А как же! — ответили молодые бородачи и, не мешкая, принялись за дело. Запозванивали топоры, заповизгивали пилы, и когда через несколько дней прикатил вечером Семка, сруб был уже готов, ладились стропила.

— Та-ак! — растянул Семка и скривился в недоброй усмешке. — Это что же получается, дорогие родители? Тебя спрашиваю, Прокопий Захарыч.

— Ладно тебе, — Прокопию не хотелось ругаться.

Но Семка уже сорвался на крик.

— Я же русским языком говорил: дом поставим сами! Чего на посмешище нас выставили!

— А кто ж виноват, — попытался объяснить ситуацию Прокопий. Но Семка слушать не стал, тут же уехал.

— Ишь, гордый какой! — заметила Степанида. — Устыдился! Раньше надо было.

— Оно и правда стыдно, — настроение у Прокопия после Семкиного отъезда испортилось. — Поторопились мы маленько. Погодить бы нам чуток.

— Чего мелешь-то? — всплеснула руками Степанида. — Куда годить-то? Опять осени ждать?

— Все одно нехорошо получилось…

У этой истории, как говорится, счастливый и благополучный конец. Когда плотники отработались, Степанида созвала баб на «помочь», и в один день оштукатурили стены и потолки. Еще первую побелку не сделали, как вдруг явились разом Мария с Григорием, Зинаида с Василием и Семка — опять сам-один. Полюбовались на дом и потребовали справить новоселье. От лихого пляса дрожали новые стены и стонал еще некрашеный пол…

Хорошо отпраздновали, задорно.

10. ЛОСИНАЯ ОХОТА

I

До деревни Петрушино добрались скоро, ко тут оказалось, что дальше дороги нет. Пришлось искать местное начальство и договариваться о лошадях. Купавин сидел в машине и дремал. Но это не сон был, а одна маята. Скоро у него заболела голова, застучало в висках, и он начал ругать себя, что согласился ехать черт-те куда ради удовольствия вчетвером пострелять в одного лося…

— Игорь Сергеич, уже запрягают! — крикнул прибежавший Повалюхин. — Можно размяться пока, на окрестности глянуть. Дикие места, скажу вам, совершенно дикие!

Повалюхин опять удалился тяжелой, но резвой рысцой: поискать еще тулуп, чтоб не заморозить московского гостя.

«Зачем директор держит в помощниках этого молодца с манерами приказчика? — подумал Купавин. — Впрочем, в организации ему не откажешь. Проныра».

Все эти несколько дней, начиная со встречи на вокзале в глухую полночь, предупредительный без меры Повалюхин ни на шаг не отходил от Купавина. Когда он смотрел на Игоря Сергеевича, в его глазах было что-то собачье.

Купавин выбрался из машины, поглядел в одну сторону, в другую. Место действительно дикое. Черный густой ельник согнал петрушинские дома в тесную прогалину. Кругом дымятся немятые сугробы, и такая стоит тишина, что невольно начинаешь думать: а не оглох ли ты?

Осторожно ступая большими и непривычными валенками, Купавин прошелся в один край короткой улочки, постоял там и посмотрел, как солнце, проходя сквозь облако, играет красками на снегу, хмурые дали то приближаются, то пропадают в легкой дымке, и создается впечатление, что все вокруг движется, раскачивается. От этого кружит голову.

Постояв так минут десять и подумав, что есть вот для отрады души такие первозданные уголки, Купавин медленно повернул назад. Навстречу опять бежал Повалюхин и гудел:

— Готово, Игорь Сергеич! Сейчас поедем… Тут осталось километров пятнадцать, не больше. Лошаденок резвых дали, через часок, я думаю…

— Не надо загадывать, — поморщился Купавин.

Взвизгивая на морозном снегу, подкатили две упряжки — кошевка и простые дровни.

— Толик, Шурик! — крикнул Повалюхин. — Помогите Игорю Сергеичу тулуп надеть!

Сам он, тяжело дыша и отдуваясь, заметался между машиной и кошевкой, давал наставления шоферу, шептался с возницами. Широкое лицо его с приплюснутым носом раскраснелось, из-под шапки начал выбиваться парок.

— Толик, Шурик! — опять прикрикнул он, досадуя на медлительность.

Толик сделал вид, что не слышит, отошел в сторону и начал развязывать рюкзак. Зато Шурик, тщедушный и бойкий, с натурой, которая рада любому неслужебному делу, воробышком запрыгал возле Купавина, укутывая его в огромный тулуп.

Игоря Сергеевича усадили в кошевку, Повалюхин примостился тут же,