Ручной монстр и Огненная сестра - Аня Свободная

правилам. Мы завтракали в саду: свежие круассаны, фрукты, йогурт. Лиза обычно выходила позже всех, в большой рубашке Алехандро и с растрёпанными волосами, садилась за стол и молча тянулась за кружкой. Иногда она просто клала голову мне на плечо и говорила: «Ещё пять минут тишины, ладно?» Я тоже иногда надевала его футболки — в этом было что-то успокаивающее, свой запах, своя защита. Видимо, у нас с Лизой одинаковое маленькое пристрастие.

Я иногда просто смотрела на него в такие моменты.

Алехандро высокий — почти метр девяносто, с широкими плечами, которые уже начали слегка сутулиться, будто он всю жизнь нёс на них невидимый вес. Кожа загорелая, грубоватая от парагвайского солнца. Волосы тёмные, коротко стриженные, с заметной проседью на висках и надо лбом — серебристые нити, которые он не прятал и не красил. Лицо крупное, резкие скулы, глубокие вертикальные морщины между бровями — след постоянного напряжения. Глаза серо-зелёные, глубокие, всегда с лёгкой виноватостью, даже когда он улыбался, особенно глядя на Лусию, Ивана или на меня.

Он не красавец в классическом смысле. Но в нём есть смесь силы и хрупкости, вины и нежности, которая делала его одновременно чужим и родным. Когда он стоит в саду с кружкой кофе в руках и смотрит на холмы, он кажется одновременно здесь и где-то очень далеко.

Он не красавец. Он живой. И именно поэтому я до сих пор не могу отвести взгляд. Это всё ещё тот же человек, но уже совсем другой. Тот, кто когда-то сломал меня, а теперь каждый день собирал по кусочкам.

На секунду перед глазами мелькнуло старое воспоминание: он входит в подвал с бутылкой воды, ставит её на пол рядом с клеткой, где я сижу и молча уходит, не сказав ни слова. Тогда его взгляд был тяжёлым, почти пустым. Сейчас, когда он поворачивается ко мне, в его глазах — тепло.

Я коснулась пальцем почти незаметного шрама на шее и моргнула, отгоняя картинку. Здесь, под ярким уругвайским солнцем, среди смеха детей и шума океана, это казалось почти нереальным.

После завтрака мы шли на главный пляж. Днём мы были самой обычной семьёй с двумя маленькими детьми: песочные замки, ведёрки, крем от загара, который приходилось обновлять каждые полтора часа. Алехандро носил Ивана на плечах и бегал с ним по мелководью, Лиза учила Лусию делать «бабочек» из мокрого песка, а я просто сидела под зонтом и смотрела на них. Иногда мы все вместе заходили в воду и держались за руки — Лусия между мной и Лизой, Иван на руках у Алехандро.

Около двух часов дети засыпали в своей отдельной комнате. К этому времени приходила Кармен — пожилая местная няня, которую нам порекомендовали хозяева дома. Она сидела дома с книгой или вязанием и при необходимости сразу заходила к детям. Мы ей полностью доверяли.

Когда Кармен уже была в доме и мы убеждались, что Лусия и Иван крепко спят, мы втроём уходили на дальний участок пляжа — за дюнами, где даже в разгар сезона почти не было людей. Жара стояла сильная, но там можно было найти тень от скал или поставить большой зонт. Мы расстилали полотенце и проводили там полтора-два часа. Иногда просто лежали втроём, разговаривали и смотрели на волны. Иногда ласкали друг друга — медленно, без спешки, под шум океана. Лиза особенно любила эти моменты: она ложилась между нами, и мы ласкали её вдвоём, пока солнце палило над головой.

Однажды мы лежали втроём на дальнем пляже. Лиза — между нами, положив голову мне на живот, а Алехандро гладил её по волосам.

Она долго молчала, потом вдруг сказала тихо, почти шёпотом:

— Знаете… мы становимся более странной компанией, чем я могла себе представить. Мужчина, его жена и женщина, которая живёт с ними уже четвёртый месяц и спит с ними обоими.

Лиза усмехнулась, но без привычной колкости.

— И самое странное — от этого только лучше. Я раньше думала, что такое невозможно. А теперь не представляю, как было бы по-другому.

Алехандро ничего не сказал, только сильнее прижал нас к себе.

Я провела пальцами по её руке и подумала, что никогда ещё не чувствовала себя настолько «на своём месте», как в этой странной, неправильной, но такой настоящей компании.

А потом Алехандро тихо, почти удивлённо произнёс:

— Знаете… я всё ещё иногда ловлю себя на мысли, что не имею права на такое. На этот океан, на эти моменты, на то, чтобы просто быть здесь и чувствовать себя хорошо. А потом смотрю на вас троих и думаю: может, уже можно. Может, я уже достаточно заплатил. И имею право просто быть счастливым. Хотя бы иногда.

Лиза долго молчала, глядя на спокойную синеву океана. Потом приподнялась на локте и очень медленно провела пальцами по моей груди, едва коснувшись соска.

— Уже почти ничего не осталось… — произнесла она тихо, без всякой колкости, просто констатируя. — А когда-то были заметные следы.

Алехандро слегка напрягся, но Лиза тут же провела ладонью по его плечу — успокаивающе, почти ласково.

— Я иногда смотрю на них, — добавила она ещё тише, — просто чтобы помнить, с чего все начиналось. Но сейчас… сейчас они почти исчезли.

Она наклонилась и осторожно поцеловала меня в то же место — очень нежно, долго. Потом легла обратно между нами, положила голову мне на живот и прошептала:

— Лежите. Солнце такое хорошее сегодня…

Алехандро долго молчал. Потом медленно протянул руку и провёл пальцами по моему плечу — осторожно, будто всё ещё спрашивал разрешения. Я накрыла его ладонь своей. Лиза тоже протянула руку и мягко сжала наши пальцы. Мы лежали втроём молча, и только шум волн заполнял тишину.

К половине пятого — пяти мы обычно возвращались. Кармен уходила, мы принимали прохладный душ и, если оставались силы, устраивали небольшие вылазки на машине. Один раз съездили в старинный городок Maldonado и гуляли по узким улочкам. Другой раз — на фермерский рынок за свежими устрицами и местным сыром. Лиза обожала выбирать вино и каждый вечер придумывала новый ужин. Мы готовили вместе: Алехандро жарил мясо, я резала овощи, Лиза делала соусы и комментировала всё с привычной иронией.

Однажды, вечером Алехандро неожиданно предложил:

— А давайте как-нибудь нырнем с аквалангами? Я вчера видел объявление — небольшой центр в десяти минутах от нас. Можно даже завтра.

Лиза подняла бровь, но в глазах мелькнул интерес.

—