Ручной монстр и Огненная сестра - Аня Свободная

Даже сейчас он испытывает большое напряжение, общаясь с кем-то из женщин, кроме меня и Лизы.

Родители этого не знают. Они видят только финальную картинку: загорелый, улыбающийся Алехандро, рядом с которым мы обе выглядим спокойными и счастливыми. И для них это означает, что «он всех переиграл». А на самом деле он просто очень медленно и очень старательно учился быть человеком. И мы с Лизой — каждая по-своему — решили посмотреть, что из этого получится.

Вот и вся так называемая «манипуляция». Он не выиграл. Мы все просто научились жить рядом друг с другом. И в этом, наверное, и заключается самая большая странность нашей жизни.

Тихая ревность.

После возвращения домой первые дни текли медленно и сладко, будто мы всё ещё не могли до конца вернуться с отдыха. Дети отсыпались, кошки ходили за нами по пятам с явным упрёком, а мы втроём старались не нарушать это хрупкое спокойствие после отдыха. Алехандро много времени проводил с Лусией и Иваном, Лиза помогала мне разбирать вещи, а вечерами мы просто сидели на террасе, почти не разговаривая.

Однажды ночью, когда все уже спали, я вышла на террасу и долго стояла одна, глядя в тёмный сад.

Если честно, ревность у меня есть. Не острая, не ежедневная, но она существует — тихая, глубокая, иногда подступающая к горлу.

Я не испытываю классической ревности «он смотрит на неё, а не на меня». Я вижу, как Алехандро смотрит на Лизу, и мне не больно. Я вижу, как Лиза смотрит на него, и мне тоже не больно. Потому что я не вижу в этом «измены».

Но иногда меня накрывает другая ревность — более странная и сложная — я ревную к тому, насколько легко у них получается быть вместе.

У меня с Алехандро путь был долгим, болезненным, через годы ненависти, страха, вины и медленного установления доверия. А у Лизы с ним — будто по уже проторенной дороге. Она пришла позже, когда он уже научился быть мягче, терпеливее, когда он уже умел любить. И ей не пришлось проходить через тот ад, через который прошла я.

Иногда я ловлю себя на мысли: «Почему ей так легко? Почему она может просто прийти, лечь между нами и чувствовать себя своей, а я столько лет за это боролась?»

При этом я не хочу, чтобы Лиза уходила. Мне действительно нравится, что она стала частью нашей семьи. Мне нравится просыпаться и видеть её в большой рубашке Алехандро за завтраком. Нравится, как Лусия тянется к ней с «тётя Лиза, посмотри!». Нравится, когда мы втроём сидим на террасе и между нами возникает это редкое, тёплое, почти семейное спокойствие.

Я не против того, что Лиза стала постоянной партнёршей. Я даже рада. Потому что когда нас трое — мне самой становится легче дышать.

Но иногда я всё-таки спрашиваю себя тихо, почти шёпотом: «А если однажды Лиза решит, что ей достаточно? А если она влюбится в кого-то другого? А если Алехандро когда-нибудь начнёт смотреть на неё иначе, чем на меня?». Тогда внутри становится холодно.

Поэтому я не до конца устраиваюсь в этой новой реальности. Я принимаю ее, потому что она делает нас всех счастливее. Но я всё время держу внутри маленький, осторожный страх: что эта красивая, тёплая, необычная конструкция может однажды дать трещину.

Я вернулась в спальню. Алехандро спал, слегка обнимая подушку. Я осторожно легла рядом и прижалась к его спине. Он во сне тихо вздохнул и расслабился.

Я закрыла глаза и подумала, что, наверное, так и должно быть — учиться жить с этим страхом, не давая ему всё испортить то хорошее, что у нас уже есть.

Неправильный тёплый мир.

Вечер перед отъездом Лизы в Тель-Авив был тихим и тяжёлым. Мы сидели втроём на террасе нашего дома в Асунсьоне. Дети уже спали.

Лиза долго молчала, глядя куда-то в темноту сада. Потом заговорила тихо, без привычной иронии:

— Я приехала сюда с чётким планом: проведу четыре месяца, получу своё, отдохну и уеду как ни в чём не бывало. А вместо этого… мне не хочется уезжать. Совсем. Мне здесь спокойно. С тобой, Аня. С тобой, Але. С Лусией и Ваней. По-настоящему спокойно.

Она сглотнула и продолжила чуть тише:

— Я не влюбилась в тебя, Але. Не так, как влюбляются в мужчину. Я не лежу ночами и не думаю «как же я его люблю». Но ты стал важным. Частью этого нашего странного, неправильного, но такого тёплого мира. Я люблю Аню — это я знаю точно. А ты… ты часть нас троих. И вот это меня пугает больше всего.

Лиза замолчала, потом почти шёпотом добавила:

— Поэтому я всё время говорю «посмотрим» и «я не ваша постоянная третья». Хотя уже давно понимаю, что вру. И себе, и вам.

Она посмотрела сначала на меня, потом на Алехандро. В глазах стояла непривычная растерянность и усталость.

— Не знаю, что мне теперь с этим делать. Просто… спасибо, что позволили мне быть здесь эти четыре месяца.

Прощание.

В аэропорту Асунсьона было шумно и душно. Мы уже сдали багаж и теперь стояли в стороне от основной толпы, у большого окна, за которым медленно выруливали самолёты. Лиза держала в руках только небольшой рюкзак — всё остальное она сдала в багаж.

Лусия крепко вцепилась в её руку и не хотела отпускать.

— Тётя Лиза… не уезжай… — тихо протянула она и шмыгнула носом.

Лиза присела на корточки и провела ладонью по её волосам.

— Я скоро приеду, солнышко. Обещаю.

Малышка кивнула, но глаза у неё всё равно были мокрые.

Я посмотрела на Алехандро. Он стоял чуть в стороне, молча наблюдая за ними, и я видела, как напряглась его челюсть.

Вдруг Лусия повернулась к отцу и громко, по-детски спросила:

— Папа тоже будет скучать?

Лиза не смогла удержаться. Она выпрямилась, бросила на Алехандро быстрый взгляд и съехидничала с привычной лёгкой насмешкой:

— Ой, ну конечно будет. Папа прямо сейчас уже скучает, я по глазам вижу.

Алехандро кашлянул, отвёл взгляд и пробормотал что-то неразборчивое. Щёки у него слегка покраснели.

Я едва сдержала улыбку. Даже в такой момент Лиза оставалась собой.

Лиза обняла сначала Лусию, потом меня — крепко,