Ручной монстр и Огненная сестра - Аня Свободная

Я знаю, что наша жизнь выглядит для вас странной. Но это наша жизнь. И в ней сейчас есть место для спокойствия и счастья.

Пожалуйста, постарайся не волноваться так сильно. Мы все в порядке. Я вас очень люблю».

Я нажала «отправить» и отложила телефон.

На самом деле я соврала. И соврала крупно. Между мной, Алехандро и Лизой давно уже не просто «дружба». Мы втроём живём как одна семья — в самом полном и непривычном смысле этого слова. Родители никогда не смогли бы это принять. Для них даже то, что я просто живу под одной крышей с Алехандро, уже было чудовищным предательством по отношению к самой себе. А если бы они узнали, что мы ещё и делим его… что Лиза спит с ним, что я это принимаю и что нам всем троим от этого хорошо — это вышло бы далеко за пределы их понимания. Они бы увидели в этом только новую форму насилия, манипуляции и морального падения.

Поэтому я соврала. Спокойно и без колебаний. Не потому, что стыдилась. А потому, что правду они просто не выдержали бы.

Мама ответила короче, чем обычно:

«Спасибо, что ответила честно. Я постараюсь меньше волноваться. Просто… когда я вижу вас всех вместе, у меня внутри всё ещё болит. Но если ты говоришь, что тебе хорошо — я верю тебе. Обнимаю вас всех крепко».

Как-то вечером вскоре после приезда мы с Алехандро остались на террасе вдвоём. Лиза ещё не вернулась из Асунсьона, куда поехала по делам, связанным с еврейской общиной.

Я допила чай и тихо сказала:

— Мама сегодня снова писала. Спрашивала, надолго ли Лиза остаётся.

Алехандро посмотрел на меня поверх кружки.

— И что ты ответила?

— То же, что и всегда. Что она наш близкий друг, что ей сейчас тяжело и нам хорошо вместе. Что между вами с ней ничего нет.

Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно.

— Они всё ещё надеются, что это просто «дружба», да?

— Они не верят. Мама старается делать вид, что верит. Папа вообще молчит, но лицо у него становится каменным, когда Лиза появляется на фото. Для них это… выходит за все рамки.

Алехандро поставил кружку и откинулся на спинку кресла.

— Странно, правда? — сказал он спокойно. — Трое взрослых людей сами решили, как им жить. Никто никого не заставляет, никто не страдает. А для них это всё равно выглядит как трагедия или обман. Будто мы должны отчитываться перед ними за свою постель.

Я кивнула.

— Раньше я бы, наверное, тоже переживала, что подумают родители. А теперь… мне кажется почти нелепым, что чья-то личная жизнь может так сильно их беспокоить. Если всё добровольно, если всем троим хорошо — какое вообще дело до того, как это выглядит со стороны?

— Именно, — тихо подтвердил Алехандро. — Мы не дети. Мы не просим у них разрешения. Мы просто живём. А они всё ещё пытаются втиснуть нас в свою картинку мира, где всё должно быть «правильно» и «понятно». Муж, жена, дети… и никаких третьих. А если третий появляется — значит, кто-то кого-то обманывает или насилует.

Он покачал головой, глядя в темноту сада.

— Им даже в голову не приходит, что можно просто… договориться. И что это может работать. Без жертв и без виноватых.

Я помолчала, потом тихо добавила:

— Иногда мне их даже жалко. Они так стараются нас «понять», но чем больше стараются, тем дальше от нас отходят. Потому что наша реальность для них просто… не существует.

Алехандро протянул руку и переплёл наши пальцы.

— Пусть остаётся несуществующей. Нам от этого только спокойнее. Главное, чтобы тебе было хорошо. А что думают твои родители… это уже их проблема, не наша.

Я сжала его руку в ответ и улыбнулась уголком губ.

— Знаешь, иногда я ловлю себя на мысли, что мы уже живём в совершенно другом мире. И возвращаться в их — уже не хочется.

— Мы и не вернёмся, — спокойно сказал он. — У нас свой.

Когда я показала эти сообщения самой Лизе, она только фыркнула и усмехнулась:

— Пусть думают, что хотят. В Тель-Авиве меня уже давно никто не ждёт по-настоящему. Так что я пока здесь. И точка.

Иногда я лежу ночью и думаю о том, как мои родители воспринимают нашу жизнь.

Они видят счастливого, загорелого Алехандро и чувствуют почти физическую обиду: «Как будто он выиграл». Они не понимают, почему после всего, что он сделал, он имеет право улыбаться. В их представлении Алехандро должен был бы либо сидеть в тюрьме, либо жить в постоянном раскаянии и самоистязании. Улыбка на его лице воспринимается как наглость и отсутствие совести. Он выглядит так, будто перевернул страницу и живёт дальше. Они видят мужчину, который «закрутил» вокруг себя двух женщин, которые раньше его ненавидели, и не знают, как это объяснить, кроме мысли, что у него есть какое-то опасное обаяние и он нами манипулирует.

А я смотрю на того же человека и вижу совсем другое.

Я вижу мужчину, которому когда-то было невероятно сложно просто сказать «привет» женщине. Который до сих пор иногда замолкает на середине фразы. Который в начале наших отношений мог часами молчать, боясь сказать что-то не так. Какой из него манипулятор?

Он не умеет красиво врать. Не умеет играть. Всё, что у него есть — это упрямство, терпение и странная, почти болезненная честность. И самое смешное, что он сам это прекрасно знает. Иногда он говорит с самоиронией: «У меня был талант отпугивать людей за три секунды».

Да, он может произвести впечатление — но только потом, когда первичный контакт уже установлен. Когда он начинает рассуждать о книгах, о политике или рассказывает старые еврейские анекдоты с неожиданной точностью и сухим юмором. В такие моменты он выглядит умным, глубоким, даже обаятельным. Но чтобы до этого дойти, нужно пройти через очень длинный и тяжёлый этап. Он почти не умеет устанавливать контакт. Может часами молчать, сказать что-то слишком прямолинейное и неловкое или замкнуться, если почувствует малейшую опасность быть неправильно понятым. У него всегда были огромные сложности именно с началом общения, особенно — с женщинами.

Он не закрутил меня своим обаянием. Я сама к нему пришла. Сама осталась. Сама решила дать ему время. То же самое с Лизой. Она не «поддалась его чарам». Она долго