Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Нет, — испуганно проговорила Лаура. — Это — очень реально… С вами — реально… Я привыкла с детства — Бога нет, человек произошел от обезьяны… И я, почему-то, всегда жалею об этом.

— Жалеть об этом не нужно, — взял ее под руку Макаров. — Человек, происшедший от обезьяны, и человек, созданный Богом, — в общем — разные люди… Обезьяна взяла в руки орудие производства — скажем, топор — и сразу стала человеком. А я думаю, мало научиться орудовать топором…

Лаура вспомнила топоры на лесоповале, пилы и женщин, ее товарок. Подумала — говорить, не говорить и сказала:

— У нас там была Библия… У одной старушки. Прятали, чтоб кумовья не видели… Я не боялась, нет… Я не верила… То есть я — верила… Мне так казалось… А молитвенник — я думала — поповщина… В общем, мне трудно вам объяснить…

Они шли вдоль гребня, на котором была устроена балюстрада. Справа сверкал университет, слева мерцала огнями Москва. Низкие облака подсвечивались огромным городом. Толпа на балюстраде гудела, ждала, тысячи голов нетерпеливо вглядывались в непроницаемые тучи.

— Его и без туч не увидишь…

— Как не увидишь, когда сказано — пролетит?

Кто-то веселился, подражая радиосигналу:

— Бип-бип-бип!..

— Чего — бип, бип? Без приемника не услышишь!

— А я сегодня утром поймал!

— Ври больше!

— А я видел, ей-богу! Утром! Как гривенник!

— Где ты видел?

— С балкона! На рассвете!

— Лети-и-ит! Лети-и-ит!

Толпа на балюстраде поглотила Макарова и Лауру, вобрала в себя. Лаура ощутила волнующее участие во всеобщем стремлении увидеть, разглядеть небывалое чудо. Но подсвеченные Москвою облака были непроницаемы.

— Жаль, — сказал Макаров, — хотелось увидеть… Интересно… Пойдемте… Облака…

— Библия, — сказал Макаров, когда они пошли к университету, — это не молитвенник. Это сборник притч… И надо увидеть, что в них заложено…

— А что в них заложено?

— Все. Все сюжеты, все характеры, все страсти… И даже теория происхождения Земли. По крайней мере, порядок возникновения соблюден и не противоречит материализму. Сначала земля, потом вода, потом земноводные, потом птицы, потом млекопитающие и, наконец, человек. Как в школьном учебнике природоведения. И все было создано за шесть дней… И знаете почему? Потому, что сроки здесь несущественны. Важно появление человека, о котором эта книга написана… Каков человек… Добрый, злой, вероломный, бескорыстный, умный, глупый…

Лаура думала о той старушке, которая вовсе и не была старушкой. Это была Матрена Кузьминична, которую англичане выдали в Австрии, как перемещенное лицо. Молитвенник (значит — не Библия?) она сохранила и сохраняла чудом. Можно было подумать, Бог оберегал ее от шмона. И это особенно действовало на Лауру. Она поняла это сейчас, но не захотела говорить об этом Макарову.

Макарову же казалось, что он увлекся размышлениями, которые едва ли способствуют ухаживанию. Как ухаживать, он не знал.

— Куда мы идем? — неожиданно спросила Лаура. Макаров остановился, он не расслышал. Лаура сказала громче. Макаров ответил удивленно:

— До-домой…

Лаура улыбнулась:

— Василий Николаевич… Вы — уверены?

Макаров заговорил торопясь:

— Там — две комнаты… И одна — ваша… Она давно — ваша… Мне как-то уютно оттого, что рядом ваша комната… Я только не знаю, какие вы любите цветы, и ставлю там какие придется… Сейчас там стоят такие большие пушистые астры… Конечно, они… Мне кажется, вы… Я стесняюсь шикарных цветов… Кроме роз, конечно… Потому что они…

— Я хочу посмотреть свою комнату, — все улыбалась Лаура. — Вы поменяли воду?

— Конечно!

Верхняя губа Лауры была — домиком — и заметно толще нижней. Когда Лаура улыбалась, домик вытягивался вперед и тотчас раздавался, обнажая ровные белые зубы, подчеркнутые нижней губой. Немного раскосые заячьи глаза щурились, как бы спохватившись, что слишком велики. Макаров увидел ее улыбку в прошлом году и испытал ревность к тем молодым людям, которым она улыбалась. Сейчас он видел Лауру у себя в доме.

Четырехлетняя холостяцкая жизнь выработала в нем привычки автоматические. Он относился к небольшому числу мужчин, способных обходиться без бытовой помощи и при этом не голодать и не опускаться в назойливой бытовой ежедневности.

Женщина уже с порога понимает, куда пришла и что ее ждет. Макаровское жилье не выиграло и не проиграло в глазах Лауры.

Она уже видела такие квартиры. Они появились за те годы, которые Лаура отсутствовала в жизни. Они были уютны тем, что были квартирами, жилищами Из них не хотелось выходить.

Книжные полки до потолка прикрыли стены, книги начинались с порога. Дверь, отороченная книгами, вела в комнату, где тоже громоздились книги. Там стоял старый письменный стол с двумя старыми канделябрами. Напротив находилась другая комната, в которой разместилась низкая довоенная тахта, прикрытая клетчатым пледом. К такой тахте до войны полагался ковер на стене, но ковра не было, вместо него висел небольшой литографированный пейзаж. Рядом с тахтой на низеньком старинном шкафчике в хрустальном жбане стояли цветы.

Лаура улыбнулась:

— Эти цветы называются георгины. Мои любимые цветы.

Сказала она тихо, но Макаров разобрал слова по губам и сказал:

— Мне кажется, вы любите другие цветы.

Лаура слегка покраснела:

— Вы всегда будете так меня разоблачать?

Макаров улыбнулся весело, необидно:

— Мне кажется, вы равнодушны к цветам.

— Нет, Василий Николаевич, я не равнодушна… Я, как вам сказать, неэмоциональна… Есть такое слово?..

Макаров покивал головою, улыбаясь одними глазами. Тонкие губы его осторожно сжались. Лаура поняла, что комната эта будет действительно ее комнатой до тех пор, пока Лаура не пожелает сделать эту комнату общей. От этого ей стало почему-то скучно.

— Вы давно готовили это все?

— Целый год!.. Я приносил вам подарки, всякие мелочи… Они в этом шкафчике… А летом был симпозиум. В Париже. Я привез вам пижаму…

Лаура рассмеялась:

— Пижаму?! Покажите!

Макаров открыл шкафчик, взял пакет, перевязанный золотой тесемкой, положил рядом с цветами, осторожно, как стеклянный. Лаура сняла плащик, Макаров подхватил, понес на вешалку. Когда он вернулся, и сам сбросив свое пальто, Лаура рассматривала темно-синюю в бледную полоску пижаму, держа ее на весу, и все еще смеялась:

— Василий Николаевич! У вас прекрасный вкус! Тем более, это — пижама мужская! Спасибо! Пижама меня покорила!

И неожиданно чмокнула его в щеку.

Макаров развеселился и стал топтаться вокруг себя, задрав руку.

— Боже мой! Вы еще и танцуете!

— А хотите, я еще спою? — остановился Макаров. — Е-есть на Во-ол-ге уте-е-ес…

— Прекрасно! Пожалуй, я сниму у вас комнату! Но только если вы все время будете петь и танцевать!

— Лаура, — смутился Макаров, — я, наверно, очень смешной…

— Вот видите! Вы уже идете на попятный…

— Я очень счастливый человек…

— Ну, это мы еще проверим! А скажите-ка, счастливый человек, нельзя