Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Всякий раз — спектакль. Зачем этот бред? При шлю машину!

— А-а-ська, — протянул Иванов, — не может он меня взять с собою… Не положено, понимаешь? Ну, представляешь — я еду в каблуковской машине с самим Каблуковым!

— А что — нельзя?

— Но ты же знаешь, что нельзя! Они же не принадлежат себе! Это же целая система! Охрана, протокол, мало ли…

Анна улыбнулась:

— Разумеется… Ему же еще надо чай заварить к твоему приезду. Бедняга…

— Слушай, Аська, — поморщился Иванов, — что ты меня шпыняешь? Ну что я — виноват, что ли?

— Ну-ну, — успокоила Анна, — поезжай. Погода видишь какая? Скучно ему.

Всякий раз, когда звонили от Каблукова, Иван ощущал какое-то сжатие самого себя. Будто застукали его врасплох. Могущество старого кореша удручало его неукротимыми возможностями, пропадающими втуне.

Машина с занавесочками прикатилась ровно в восемнадцать ноль-ноль — Иванов увидел в окно, спустился.

Номер машины говорил сам за себя. Из-за этого номера одни жильцы кидались в дружбу, другие сторонились, а жилец-сосед по площадке, вернее, жена его считала обязательным делом — посылать Ивановым поздравительные открытки через почтовый ящик — с Маем, с Октябрем, с Новым годом. И управдомша, пытаясь быть на виду, посещала семейство с каждой оказией — не течет ли потолок и хорошо ли греют батареи?..

Невидимым хранителем витал над Ивановыми Володька Каблуков.

Малый скромного вида, выбритый, как большое яблоко, в шляпе, скучновато — ровно его это не касалось— отворил дверь, подождал, пока Иванов усядется, приложил дверь с мягким щелчком, сел к шоферу, и они поехали за город.

И странное ощущение возникало в Иванове всякий раз, едва он устраивался в этой черной машине, вылизанной изнутри и снаружи, в машине, в которой боязно было закурить и боязно было слово молвить, но сама она, машина эта, не робела ни пешеходов, ни милиции, ни красных светофоров. Странное ощущение заключалось в том, что вот он, Иванов, едет, вознесясь над бренностью бытия, приобщившись к великой небесной иерархии, распростершей над бытием три хрустальные свои сферы. А к той первой сфере, где обретаются Серафимы, Херувимы и Престоли, причислен был Володька Каблуков, и так она была высока, что под нею сияла вторая сфера, где разместились недосягаемые Силы Господства и Власти, а под второю была еще третья, где находились Архангелы, Ангелы и Началами даже эта третья сфера была высока, хотя и доступна временами для деловых контактов.

Ехали молча по лесной дороге, и дорога эта, сжатая густым сосняком, рыжим золотом берез, неслась на крутых поворотах мимо чистеньких знаков, которые отражали в лесном полумраке угасающий день. Столбики тлели по сторонам красными и бесцветными пуговками, как бы рубинами и брильянтами, а на поворотах, на каменных пьедесталах замерли новенькие — только что из-под окраски — олени и медведики.

Малый сидел вальяжно, однако не развалясь, а понимая службу, и ушки его под шляпой, как показалось Иванову, были настороже.

Проехали милицейский стакан — милиционер, стоявший возле желто-синей коляски, козырнул, не видя сквозь занавеси, кто едет, — но козырнул истово, на всякий случай. Малый не ответил. Машина притормозила, свернула прямо на «кирпич» и понеслась вдоль жидкого зеленого забора с неприметной колючкой по кромке. Там, за забором, и находился в данный момент товарищ Каблуков В. А.

Отворились сами по себе ворота в невысокой каменной башенке. Два темных парня вежливо стояли за воротами, но чести не отдали. Машина прошуршала по неширокой дорожке и остановилась у крыльца.

Помещение, занимаемое Володькой, было невелико — шагов двадцать пять по фасаду, но зато двухэтажное с мезонином. А при мезонине находился балкончик, и на том балкончике стоял сам хозяин.

— Ну молодец, что не забыл, — сказал он негромко в лесной тишине.

Машина отъехала вместе с малым, который только открыл дверцу, выпустил Иванова и опять сел к шоферу.

Дверь в помещение отворила грузная пожилая женщина.

— Здравствуйте, — поклонилась она, — с приездом.

Иванов робел ее. Он робел всех — и малого, и шофера, и тех двух парней при воротах — черт их знает — здороваться с ними за ручку или так им «здрасьте» сказать? Всякий раз, когда он являлся к старому корешу, эта дурацкая мысль лезла в голову.

И, чтобы задавить в себе гадливое чувство зависимости, Иванов позволил себе повольничать.

— Слушай, Владимир Алексеевич, — сказал Иванов, установив для себя рамки обращения к высокому другу: на «ты», но по имени-отчеству, — слушай… Когда я смотрю на тебя, я первым делом хочу v тебя что-нибудь попросить. Нет-нет, я не собираюсь! Просто так как-то думается… Смешно…

Каблуков рассмеялся:

— Поздно! Раньше бы… Я, Ваня, уже ничего не могу — ни квартиры (внимательно всмотрелся в глаза Иванова), ни должности… Неуместно в моем положении…

— А послом меня можешь назначить?

Каблуков вмиг сделался серьезным:

— Послом? Куда послом?

— Куда-нибудь в Африку, — продолжал Иванов свою шутку, но уже оробев от серьезности, с коей она была воспринята.

— В Африку, — проговорил Каблуков, глядя сквозь Иванова, — в Африку… На хозяйственную работу поедешь?

Иванов зарделся смущением. Мгновенно в голове его вспыхнула Анна в каком-то немыслимом, плохо различимом, но непременно вечернем туалете. Она выходила из какого-то неясного особняка по желтой дорожке вдоль стриженых газончиков. Посреди газона торчала банановая пальма, и черный негр в белых панталонах, отставив метлу, подобострастно кланялся, говоря что-то вроде «Иэс, мэм»…

— Я пошутил, — потупился Иванов.

— А вот это — зря, — строго заметил Каблуков. — Здесь шутки неуместны.

Лик его похолодел. Он отвернулся, взял сигарету «Филип Морис» и. покатывая ее в чистейших бледных пальцах, сказал, не глядя на Иванова:

— Над милостями державы не шутят…

— Извини, — покраснел Иванов, — я так… Думал развеселить тебя.

Ему уже было трудно произносить «тебя», он хотел сказать «вас», но и это было немыслимо. Мечта Анны, как любой советской женщины, пожить на сертификаты, еще секунду назад оказалась нежданно-негаданно абсолютно осуществленной, и вдруг отскочила в небытие по какой-то необъяснимой причине, которую невозможно предвидеть. Вечернее платье, таинственное бунгало и преданный африканец, которые еще секунду назад виделись в неясном мареве фантазии, вдруг сделались четкими — платье было зеленым в сверкающих блестках, бунгало стояло на выбеленных бетонных сваях, а негр был пожилым, с коричневыми белками и с сединой, вплетенной в крученые проволочные волосы, разогнутые слева на пробор.

Каблуков закурил и усмехнулся:

— А где ты тогда лекарство достал?

— Во Франции, Владимир Алексеевич.

— И не побоялся?

— Побоялся. Сестра достала…

— А-а-а, — покивал Каблуков, — понятно. Сколько лет дочке?

— Одиннадцать лет… Она в спецшколе, на французском.

— На французском? — переспросил Каблуков. — Почему не на английском? Сейчас английский нужнее…

Черный