Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

негр с белыми проволочными волосами подскочил было ближе со своей метлой и вмиг исчез. Каблуков равнодушно выпустил дым кольцом. Это он умел делать еще в школе, поражая пацанов, сбегавшихся в уборную смотреть на его талант.

Иванов улыбнулся:

— Никогда не умел пускать дым кольцами…

— Потому что — нервный, — пояснил Каблуков. — Все нужно делать спокойно…

Беседа не клеилась.

Сколько пройдет времени, пока неожиданно раздастся звонок и старый кореш скажет, как бы пеняя:

— Вконец ты загордился, Иван Егорыч… Нехорошо… Пришел бы покалякать, что ли? Если, конечно, тебе не безразличны старые друзья…

Когда теперь? Через год? Через месяц? А может быть — никогда?

Нет, слишком высоко залетел Володька Каблуков.

34

Когда колхозники постановили вырубать свои сады, которые отвлекали от работы на колхозных полях, в Варваровке поднялся плач.

Владлен Александрович кричал исступленно, трубно:

— Вы же сами решили! Это ваше постановление!

Мужики помалкивали. Голосили бабы.

Директива центральной власти — рубить домашние яблони и вишни вылетела из Константиновского, то есть Зерноградского, райкома поспешно, как сорвалась.

Галина Петровна уже не командовала колхозом — отпросилась в прошлом году по состоянию здоровья. Владлен же Александрович — командовал. За два года соревнования супруги рассорились настолько, что уехала Галина Петровна уже и не супругой, поскольку всем было ясно: не сошлись характерами, и сын Аркашка не удержал семейство.

Теперь председатель колхоза Цыбульский был холост, жених, и, действительно, прибыла к нему новая жена, учительница Нина Александровна, лицом — великомученица, гляди сейчас взденет персты — страшно сделается.

Директиву обсуждали в клубе, обсуждали все жители Варваровки. Нина Александровна также взяла слово. Говорила о свободном труде свободного народа, говорила о собственнических инстинктах, которые мешают свободному коммунистическому труду.

Варваровские слушали, не вникая в слова, а лишь отзываясь душою на голос, на крик, на неистовство и зная наперед, чем обернется кликнутое. Вечное раскулачивание сопровождало их жизнь, и опыт бытия ковал их в тесное понятие: не перечить власти. Ибо того, кто не перечил, власть не замала, не трогала, а того, кто перечил, стирала с лица земли И весь фарт жизни состоял в том, что жить надо во вред себе, во вред смыслу. Это была уже твердая привычка бытия, обычай бытия и, как бы уже закон — жить непонимаемой жизнью.

Варваровские голосовали за сничтожение вишней-яблоней, как будто тело у них жило само по себе, а душа тяжелая, непонятливая — отдельно, тайно от поднятых рук.

— Единогласно! — кричал Владлен Александрович. — Единогласно! Товарищи! Некоторые руководители в районе, горе-руководители, сомневались в сознательности наших колхозников! Но мы сейчас продемонстрировали, что значит передовой советский крестьянин!

— Чего уж, — негромко, но все слышали, — проговорил пожилой мужик откуда-то из середки сидящих, — чего уж… Надо — стало надо… Мы как все… Все и есть передовые…

— Дядя Афанасий! — крикнул ему Владлен Александрович. — Встань и скажи!

— Уже сказано… Давно уже сказано… Валить не строить…

И вдруг заголосили бабы: — За что же их рубить?

— А яблочко — где?

— Тенек-то, тенек! Кому мешает?

— То-ва-ри-щи! — взмахнул рукой Цыбульский. — Вы только что проголосовали! Вы сами нарушаете свои решения! У вас нет уважения к себе!

— У тебя — уважение…

— Само собою…

— Валить не строить…

Встал дядя Афанасий;

— Не обижайся, председатель… Голосовать, конечно, отголосовали, а яблоню под корень — это надо зверем быть… Сам я не буду, а войска придут — на то воля божья…

— Какие войска? — вскрикнул Цыбульский. — Кто посмеет без вашего согласия? А вы приняли решение…

— Мы завсегда принимали решения, — сказал дядя Афанасий, — как примем решение, так — хоть в петлю… Раскулачивали — решение принимали, тебя на шею — опять решение, теперь — вишни под корень.

Ночью Цыбульский кричал:

— Нина! Идея построения коммунизма в одной стране неосуществима без твердой волн! Хрущев прав; надо ликвидировать колхозы и создать на их базе советские хозяйства! Был бы я директором совхоза — разве я занимался бы говорильней? Разве мы выслушивали бы эти отсталые частнособственнические бредни?!

Жена смотрела преданно, вдохновенно:

— Владик, послушай! Во всем нужен пример! Я начну первая! Я! Интеллигентка, не крестьянка! И они поймут! Они увидят! Я так хочу тебе помочь, дорогой мой!

Утром, в синеватом рассвете, Варваровка услышала кашляющий звук топора. Возле председателевой хаты супруга председателя вырывающимся тяжелым топором била под корень одну из трех яблонь, била неумелыми городскими руками — и смех и грех, била жалко, ничтожно, прямо хоть подсобляй от стыда.

Молодой парень в ватнике подошел ближе:

— Кто ж так рубит? Дайте-ка топор…

И весело, в двенадцать ударов (считал, выхукивая воздух), свалил желтое осеннее дерево. Потом посмотрел на следующие, подумал, отдал топор:

— Ладно, сами управитесь. Мне — на ферму…

И ушел, оставив Нину Александровну с топором.

Остальные собравшиеся мужики и бабы постояли небольшое время, подумали и тоже разошлись кто куда.

Дерево лежало ветвями к улице, перевесившись через глиняный тынок. На верхней ветке сохранилось небольшое задичавшее яблоко.

35

Никита Сергеевич правил державою с неуемной громогласной радостью, самозабвенно.

Мирное сосуществование социализма и капитализма, при непримиримой борьбе мировоззрений, обуяло землю, начались контакты небывалые, смелые, далеко идущие.

В середине сентября месяца, взяв с собою лучших своих советчиков, Никита Сергеевич полетел через океан прибирать к порядку Америку. Летел он на туполевском лайнере над всей Европой и, пролетая, слал вниз телеграммы, поздравляя правительства низлежащих стран с небывалым своим перелетом.

Люди задирали головы, вслушивались в гудение четырех турбовинтовых двигателей, вздыхали удовлетворенно: пускай сосуществование, лишь бы — мирное.

Вольнодумная, вальяжная, бешенная с жиру Америки никогда еще не встречала никакого иноземца так, как встретила Никиту Сергеевича. Американцы орали, лепетали, мололи чепуху и улыбались всеми тридцатью двумя голливудскими своими зубами. Поезда, автобусы, автомобили мчали Никиту Сергеевича со товарищи вдоль и поперек огромной страны, одуревшей от собственной несусветности. С неукротимым простодушием Америка обрушилась на небывалого гостя небоскребами, рекламами, магистралями, заводами, фермами и кафетериями, где встоячку, по-быстрому, отшучиваясь между делом, потребляла самую красивую в мире пищу. Небоскребы загораживали белый свет, рекламы, мотая кистенем, свистя по-разбойничьи, налетали грабить воображение, магистрали сворачивали, путали мозг развязками, разделительными линиями, страшным числом ветровых стекол, радиаторов, колес… Будто страна эта вспыхнула ни с того ни с сего — не для жизни людской, а для удивления приезжего человека…

Простые люди, как знали с чем свидится Никита Сергеевич, писали ему письма, напутствовали в дорогу от души. Умоляли ни в коем случае не робеть, не удивляться, не давать буржуазии поводов для самодовольства! А буде если что и приглянется по душевной простоте —