Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

ведь — висел!.. Но, кажется, между окнами… Не надо — вместо иконы… Ленин вместо иконы — нехорошо… Ася! Тут что-то есть… Пейзажи можно, правда?.. На войне была, в отстающую бригаду пошла… Ася!

А она ведь — герой нашего времени! Ткачиха, повариха, сватья баба Бабариха, а?

Настя (после того, как откликнулась на призыв партии и возглавила отстающую бригаду, которую подняла до уровня передовой) сделана была инструктором передовых методов при министерстве. Однако метила она выше. Ее уже приглашали на заседания коллегии. Министру она нравилась как растущий кадр, чиновники посматривали на нее с опаскою. Книгу, которую должен был написать за нее Иванов, Настя придумала сама. С книгой легче было пробивать дорогу — сначала в начальники треста, а там — главка, а там — мало ли как, вот Фурцева в Политбюро сидит. У Насти всегда все получалось. И сейчас выходило так, что не она придумала, а ее просят написать, а ей некогда и нужен специалист, который помог бы ей осуществить важную политическую задачу.

— Где вы будете работать? — прозрачно посмотрела на мужа Анна.

— Сейчас побегу к ней! — фыркнул Иванов. — Пускай привезет свои бумажки!..

Настя встретила его деловито. Усадила рассматривать бумаги, сама пошла на кухню — кофе варить. Конечно, она могла и сама принести свои бумаги. Зачем же он пришел?

Он сидел в комнате, в которой когда-то вырос, сидел за чужим незнакомым столом, на чужом незнакомом стуле и рассматривал фотографии и газетные вырезки. Иванов удивлялся, как много написано о Насте. Писала о ней дивизионная газета «Сталинский натиск», писала многотиражка, писала «Вечерняя Москва», «Известия», «Правда». Бумаги содержались в особенном порядке. Иванов, не умевший хранить даже своих собственных писаний, подумал, что, если бы женою его была Настя — она бы навела порядок в его бумагах.

Настя вошла, цокнула подносиком, поставив его на маленький столик за спиною.

— Настя, — вдруг обернулся Иванов, — а сегодня — двадцать лет…

Настя покраснела, ей не надо было пояснять, что это за такие двадцать лет.

Иванов, не вставая, обнял ее, посадил на колени, Настя покорно, как маленькая, привалилась к нему:

— Дурачок… Не надо, Ваня…

Он и сам понимал, что не надо. Несмело провел рукою от затылка вниз, лифчик был о двух пуговицах — отстегнуть бы… Поискал змейку на боку, но не тронул металлического язычка. И эта несмелость опечалила Настю благодарной сладкой печалью, она всхлипнула.

— Ну, ну, — сказал Иванов, — чего плачешь?

Она улыбнулась влажными глазами, ляснула его по лбу, встала Вспомнила — тогда, двадцать лет назад, он тоже спросил — чего плачешь. И утешал, дурачок: смотри, какая у тебя красивая кофточка! Блузка была беленькая, шелковая — из парашюта. Настя плакала от удивления — и не больно было, думала— больнее. А он — кофточка! От чего же она тогда плакала? Дурочка была…

Теперь она улыбнулась ему, как маленькому:

— Какой у тебя пиджак красивый!

Иванов потянулся к ней:

— Помнишь?

— Ты давай не дури! — приказала она строго. — Нам уже детей женить, а ты — как маленький.

— Ну ладно, — сказал Иванов и повернулся к бумагам, — давай дальше… Значит, главу о соцсоревновании я сам напишу. Про чувства твои и прочее. Когда ты решила — в отстающую бригаду, у тебя были патриотические чувства. В общем, охота у тебя была поскорее построить коммунизм. Так?

Настя ткнула его пальцем в спину:

— Ванька, не дури! Надо писать, значит, пиши!

— Надо… Издательство жить не может без твоей основополагающей книги.

— Ну и пиши! Ты, Ваничка, дурно…

— Да слышал я уже это.

— Значит — позакладало… Плохо слышал!

Иванов снова повернулся к ней:

— Настя… Неужели у тебя ни одного мужика не было после мужа?

— А тебе что? — горделиво подбоченилась Настя.

— Интересно! — ревниво вглядывался в нее Иванов.

Настя пожалела его, сказала утешающе:

— Что тут интересного? Эх ты!.. Все ж какие были — после тебя…

Ревность схлынула. Настя стояла перед Ивановым тихая, печальная. Она стояла твердая, крутобокая, совсем не такая, какой была двадцать лет назад, но все-таки точно тачая.

— Настинька…

Она подошла к нему, как к своему Сережке:

— Ты пиши, Ваничка, пиши… Про коммунизм пиши, про соцсоревнование… Ты пиши, детка, я подпишу… Всем жить надо, Ваничка… И нам с тобою, и деточкам нашим… И издательству надо жить. Всем на свете надо жить… Всем, всем…

Она взяла в руки его голову и смотрела в глаза и не говорила — причитала. Тысячелетний покой звучал в ее тихом голосе.

Иванов не выдержал, вздрогнул плечами. Настя прижала к себе его голову — голова была послушной, будто отделенной, — прижала уютно, плотно, ровнехонько в талию, щекою к самой крутизне, как в футляр вложила, будто там-то и было настоящее место для Ивановой головы. Иван и не пытался обнять ее, прижимался без рук, самозабвенно, сладко:

— Настинька… Устал я брехать…

Она успокаивала, не отпуская:

— Мне не брешешь, Ваничка… А большего не требуется…

Он встрепенулся, отдернул голову:

— Настя!

Она поняла:

— Нет, Ваничка, не надо. Рушить ничего не будем…

— Будем!

Настя взялась обеими руками за подбородок, подошла к окну, сказала, не оборачиваясь:

— Дурачок… Что ты порушишь? Жена у тебя — как тебе надо, и работа как тебе надо… А я — что? Ну — побалуемся мы с тобою… Анна— без счастья, детки — без счастья, Юля Семеновна…

— А мне плевать! — закричал Иванов.

Она повернулась к нему спокойно, не опуская рук:

— Новой брехни хочешь? В депутатшины мужья просишься? Мне ведь муж нужен, чтоб за пивом бегал, а тебе я ноги мыть буду и воду пить… Несходно, Ваничка, несходно… Ты пиши, пиши… Про мой патриотизм пиши, про то, как я была санинструктором и сколько раненых вынесла, про то, как я в партию нашу вступила, и это был мой самый счастливый день… В партию нашу я вступила на великой отечественной войне, а именно шестого июля одна тысяча девятьсот сорок третьего года с сокращенным кандидатским стажем, как участник боев… Ты пиши…

И, неожиданно влепившись лицом в ладони, Настя зарыдала громко, безудержно, и застонала по складам:

— Ми-шешь-ку у-би-ло в тот день!..

31

Год кончился пленумом, на котором Никита Сергеевич пребывал уже в такой силе, что безо всякого перебивал ораторов и спрашивал и подсказывал и был он, в общем, как родной отец в семействе, как родной отец, от которого и строгость, и придирку, и подбодрение принимать надо со сладкой благодарностью.

Тем более на пленуме этом затевался новый план, но не пятилетний, как в прежние