Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— У меня можно все! — объявил Макаров, стараясь быть дурашливым в надежде, что Лаура снова чмокнет его в щеку и — тогда… А что — тогда? Он едва не задохнулся от предположения.

Лаура с порога вела себя как дома. Тебе надо семью, учила Настя. Конечно, Макаров может стать этой самой семьей. Семьей должен был стать молодой англичанин Спенсер, с которым она познакомилась в «Британском союзнике». Спенсера она любила и томилась своей любовью. Спенсер был джентльмен. Однажды, когда она шла к нему, чтобы остаться, Спенсер проводил ее домой. Она и дулась на него, и восхищалась им, и — плакала от странной радости, от того, что он есть, от того, что она дуется на него и восхищается им. Назавтра ее арестовали.

Сейчас, у Макарова, Лаура вообразила Спенсера, сравнивала его с глуховатым своим профессором, который влюбился в нее, морочил голову (пойдемте смотреть на спутник!), привел к себе и старается дурачиться, вызывая в ней тихое дружеское сочувствие.

А Настя учит — надо семью. Надо, надо. Без этого нельзя. Без чего нельзя? Без того, что могло быть и должно было быть со Спенсером. Это было, но — иначе. Вонь жеваной черемши, ужас, пытка и гогот. Лекарский помощник, тихий деревенский фельдшер, украинский националист, бандеровец, на свой страх и риск держал ее двое суток в своем бараке — пока придет в себя. Лаура ненавидела и фельдшера — ей казалось, что весь мир хочет навалиться на нее, раздирая ноги, рыгая черемшой и мучая, мучая, мучая, гогоча…

Настя делала котлеты с чесноком, Лаура улавливала запах черемши, но сказать не решалась. Котлеты были домашние, уютные, с жареной картошкой. Она и сама стала их месить, пошлепывая по розовой мякоти. Надо семью? Без этого нельзя. Лаура не могла вообразить Макарова на месте тех. Если Макаров прикоснется к ней, она его возненавидит.

Но Макаров не прикасался. Он смотрел, как она вмиг обжила кухню, как, ни о чем не спрашивая, все находила, как уверенно и легко двигалась.

— Я немного позанимаюсь, — сказал Макаров, — я закрою дверь, чтобы вам не мешать…

— Но вы придете пожелать мне спокойной ночи? — неожиданно для самой себя спросила Лаура.

Она не знала, что природа сильнее и могущественнее страха перед тем, без чего нельзя. Она не знала, что будет ждать Макарова, браня себя за недостойное пошлое любопытство, которое вовсе и не было любопытством, а было непреодолимым правом естества.

Пятьдесят восьмой год

29

Война, отшумевшая и предназначенная Кобою к забвению, снова напоминала о себе.

Военачальники стояли на мавзолее, сверкая золотом и брильянтами, потолстевшие, постаревшие кумиры великого войска, которое уже давно не существовало и память о котором не поощрялась, ибо великий вождь учил скромности и нетрудно обламывал нерадивых учеников.

Однако новые времена будоражили память, и правда робко, но настойчиво толкала железные ворота забвения.

Вот уже два года из советских лагерей тянулись те, кто дерзнул оказаться в немецком плену, в немецких лагерях. Они пробирались по домам тихо, напуганно, не смея поднять усталых глаз, будто вымаливая прощение за то, что остались живы.

Они разбредались по огромной стране, половина народа которой побывала под оккупацией, по стране, которая грозно вопрошала всякого — был ли на оккупированной территории? И половина народа виновато опускала глаза. Она была виновата, эта половина народа, за все, ибо стоит человек волею партии, падает же по своему окаянству. Волею партии стояли победители, волею партии они разгромили врага, волею партии воевали в партизанском подполье, волею Родины ковали победу за Уралом. Партия была вдохновителем и организатором всех побед и без партии ничто не могло быть, что пыталось быть.

А эти люди пытались быть.

Они пытались быть, когда на них, безоружных, обрушился первый удар истребляющего, беспощадного оружия. Они выполняли приказ. Приказ дали сержанты, а сержантам приказали майоры, а майорам — генералы, а генералам — великий вождь советского народа, который был сам и партией, и Родиной, и они готовы были уничтожить каждого, кто попытался бы в этом усомниться.

Великий вождь приказал им не видеть нависшей над ними смерти, и они старались не видеть. Но когда грянул удар, великий вождь в державном испуге проклял войско, на которое этот удар обрушился, и расстрелял генерала, командовавшего этим войском.

Они умирали в стократ неравном бою, не зная, что они прокляты, что сама память о них — измена. Они пытались быть. Они были первыми, кто оказал бешеное сопротивление, они первые вбили в понятие всего мира, что великий вождь советского народа непобедим. Их волокли в плен искалеченными и лишенными чувств, поражаясь их доблести и упорству.

А потом, в конце войны, их освободили из плена братья и братья же перевезли в наши лагеря, ибо великий вождь сказал, что у нас нет пленных, а есть предатели.

И теперь они ковыляли по державе тихо, напуганно, не смея поднять усталых невытекших глаз…

30

Настя позвонила Ивановым на новую квартиру:

— Ася! Мебель вам нужна?

— Нужна. Ты теперь главная по мебели?

— Вопрос не по существу. Слушай. Дело есть для Ивана Егоровича: книжку мою написать. Документы все я дам — ему только расположить. Слышишь? Мне одного фертика дали, а я подумала — на черта он сдался? Зачем деньги на сторону бросать? Все, что напишет, я подпишу. Ему и ходить не надо будет.

Настя говорила как о деле решенном, однако в словах ее не было наглости, а было необидное участие.

— Ты неподражаема, — сказала Анна.

— Подражаема — не подражаема, переговаривать не приходится. Он гордый, а ты его подготовь.

— Но он не пишет за других…

— Напишет!

— А зачем тебе книжка?

— Вопрос по существу. Надо!

Когда Анна рассказала Иванову о Настиных планах, Иванов возмутился и закричал, что он не литературный раб, что Настя — расхамевшее кулацкое отродье, а Анна спит и видит продать его за тридцать сребреников. На это Анна сказала, что гонорара будет больше, чем тридцать сребреников.

— Все равно я не холуй, — сказал Иванов спокойнее и еще спокойнее добавил: — Она все-таки иллюстрация: крестьянской страной должны управлять крестьяне.

— Это уже ближе к делу, — улыбнулась Анна.

— Вообще-то, интересно, — сказал Иванов, — от первого лица… Я родилась в селе Константиновна… Мой дедушка — кулак… Нет — середняк… Нет! Еще лучше — мой отец — буденовец, красный кавалерист — получил землю от советской власти… Помню — вместо иконы в красном углу висел портрет товарища Ленина… Ася! А