Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

года, а семилетний, как бы спешащий скорее-скорее осуществить великие замыслы. Говорили даже, что план этот последний и аккурат после него, с шестьдесят пятого года, и начнется, наконец, небывалая жизнь. И утверждать этот план имеет двадцать первый чрезвычайный съезд, что тоже звучало небывалостью — когда это съезды бывали чрезвычайными?

На Пленуме Никита Сергеевич ясно показал, как плохо было в пятьдесят третьем году и как хорошо теперь, в пятьдесят восьмом. Зерна выросло в три раза больше, скота вдвое, а молока, считай, в десять раз, а мяса чуть ли не в двадцать. Правда, взял он для примера один колхоз Минской области, но и то сказать, кто мешает всем остальным хозяйствам равняться? Тем более по всей стране зерна заготовлено почти вдвое противу того нехорошего года. Чтобы догнать Америку, надо двадцать один миллион тонн мяса, сейчас его пока — восемь, но в шестьдесят пятом будет его уже шестнадцать, не меньше. А там все пойдет на лад.

Но пока надо крепко поработать, поскольку на сегодняшний день в Америке привес скота в два раза больше нашего.

Однако все ораторы доказывали с цифрами в руках, что догнать Америку можно, тем более с таким руководством, а иные даже выказывали ужас — что было бы, если бы, не дай Бог, не прогнали бы антипартийную группу Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова. Страшно подумать!

Пятьдесят девятый год

32

Макаров писал:

«Лучшую характеристику самому себе дал Хрущев на съезде писателей. Он прочитал сочинение ближайшего друга своей молодости рабочего поэта Пантелеймона Махини.

Люблю над книгою правдивой

Огни эмоций зажигать,

Чтоб в жизни нашей суетливой

Гореть, гореть и не сгорать.

Чтоб был порыв, чтоб были силы

Сердца людские зажигать,

Бороться с тьмою до могилы,

Чтоб жизнь напрасно не проспать.

Ведь долг мой, братья, поколенью

Хоть каплю оставить честного труда,

Чтоб там за черной загробной тенью

Не грызла б совесть никогда.

Когда-нибудь эти стихи помогут нарисовать портрет Хрущева. Деятельность таких людей, как Махиня, направлена на достижение чего-то огромного, неохватного и благородного. Невежество их представляет собою демоническую силу, возможно, ту самую, о которой писал Маркс. Мышление их было художническим и отвлеченным. Ключевский прав. Реальность они воспринимали возвышенно: надо жить честно и не надо жить нечестно. Когда они узнали о коммунизме, где все будет хорошо, они нашли применение своей неукротимой энергии, своему искреннему, горящему многоглаголанию — своей борьбе за идеалы, своему самоистязанию, святой жизни, мессианству. Хрущев также почитает себя мессией».

Макаров отодвинул газету со стихами рабочего поэта и задержался над словом «многоглаголанье». Так ли? Может быть, это и есть идея, овладевшая массами и ставшая материальной силой? Макаров задумался.

Стихи писали многие революционеры. Писал Фрунзе, Куйбышев, Кржижановский, Зиновьев, Сталин. Они писали о горных реках, торопящихся в бурный поток, о свободе, которая бьется в груди, как птица, о справедливости, за которую необходимо умереть. Стихи были громогласны, беспомощны и пусты. Стихи эти печатали маленькие газеты. Издатели снисходительно бодрили младшего брата, малых сих, чей талант растоптан царским самодержавием. Но именно громогласная пустота оказалась материальной силой, способной двигать камни.

Никита Сергеевич тоже ругал царизм зато, что он душил народные таланты. Если бы Пантелеймон Махиня получил образование, он сочинял бы не хуже Кржижановского.

Макаров закрыл свой блокнот. Справедлив ли он к Хрущеву? Хрущев выпустил Лауру, выпустил ее отца и изумил мир свержением Сталина. Он воскресил имена, втоптанные в лагерную грязь.

Удовлетворенный на всю жизнь стихами своего приятеля, понятными и близкими его душе (искусство должно быть понятно народу!), Хрущев воскресил имена тех, чье искусство не было понятно народу, а посему не давало им права на существование. Макарову казалось, что с появлением Лауры он стал размышлять о том, о чем прежде не думал. Но он ошибался. То, о чем он сейчас размышлял, явилось силою вещей и обстоятельств, а ему казалось — возникло с появлением Лауры.

Ему казалось, что с появлением Лауры холодная суть истории потеплела.

33

Владимир Алексеевич Каблуков не потерял своего комсомольства, оставшись моложавым и подвижным, несмотря на высокий, малодосягаемый пост. Лишь во взоре его появилась некоторая государственная загадочность.

С Володькой Каблуковым Иванов учился в школе, с первого года, с первой группы. У Володьки ноги не доставали до земли — парта была не по росту. И эта парта, которая была не по росту, как-то въелась в память, и — кто знает — с чего начинаются воспоминания — не с такого ли пустяка? Сколько их поменялось, этих парт, а та — запомнилась.

Расстались они в конце тридцать восьмого.

Сейчас, конечно, Володьку было не достать. Фамилия его появлялась в газетах торжественно и при сопровождающих аплодисментах. Огромен был Владимир Алексеевич Каблуков, настолько огромен, что отражение его сопутствовало Иванову подобно крыльям ангела-хранителя…

— Иван Егорович? Сейчас будете говорить.

Трубку взяла Анна. Она пожала плечом и протянула трубку Иванову:

— Неужели этот помощник не различает женский голос от мужского? Иван Егорович…

Иванов сообразил — звонит старый дружок.

— Совсем ты зазнался, Иван Егорыч, — сказала трубка, — Каблуков беспокоит… Помнишь еще меня?

— Слушаю, Владимир Алексеевич, — с неприятной для себя поспешностью ответил Иванов и показал жене пальцами — дай закурить. Анна бесстрастно прикурила сигарету, протянула мужу.

— Ты чем занят? — спросил Каблуков.

— Да так, ничем особенным…

— Ну что ж… Если ничего лучшего не предвидится— может, заскочишь? Я машину подошлю…

— Я — на своей могу, я машину купил! — сказал Иванов и смутился.

— Ну-ну, — хохотнул старый дружок, — побереги… Стукнешь ненароком, а с запчастями у нас пока трудно… Вот я и буду виноват!

И рассмеялся необидно.

«Похвастался, идиот, — определил себя Иванов, — так меня и пустили к нему на моей машине».

И тоже рассмеялся:

— Ты прав. Береженого бог бережет…

— Ну и хорошо, — без смеха сказал Каблуков. — Чаю попьем… Часов в шесть — годится? А то теперь темнеет рано…

— Конечно, Владимир Алексеевич…

Трубка загудела часто, Иванов положил ее на рычаг.

— Скучает… Пришлет машину… В шесть часов…

Анна рассмеялась, мазнула мужа губами по щеке:

— Толстый и тонкий…

И потрясла его за брюшко, заметное пока ей одной.

— Значит, я — толстый? — спросил Иванов, прижимаясь к ее животу.

— Ну-ну-ну-ну, — втянулась Анна, отстраняясь. — Все-таки ему не откажешь в тонкости… Надень галстук…

— Ты считаешь, что он — тонкий?

— Ну конечно… Он — очень тонкий…

— В чем?

Анна весело посмотрела на