Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

Часов в восемь мама ложится спать под новогодние «Огоньки». Лиза садится в желтоватом сумраке на кухне. Телефон жужжит. Андрей ей пишет, что скучает, праздник без нее не тот. Предлагает помощь, предлагает встретить Новый год втроем – он, она, Лизина мама. Но от одной мысли, что он сюда приедет, зайдет в спертый, прогорклый от лекарств воздух и увидит оболочку мамы, сиделку, таблетки и шприцы, Лизе делается дурно. Она отказывается.

Сиделка подбирается к ней по коридору, громко шепчет: у вашей мамы суставы обострились. Таблетки уже не помогают, мучается, бедная. Вы бы вызвали врача еще раз, пусть пропишет что-нибудь сильнее. А то она спать не может, еще сахар…

Сиделка дожидается Лизиного кивка и крадется в комнату обратно, на дежурство. А Лиза, хоть и кивнула, но не понимает, что тут сделать. Все возможные врачи уже выписали всё, что можно. Она смотрит в стену. Наливает чай. Пьет, не чувствуя вкуса.

Еще она подсчитывает деньги. Платить сиделке она сможет еще месяц, а дальше что? Наверное, придется перестать снимать отдельную квартиру, переехать к маме. Наверное, придется оставить сиделку на полдня вместо суток. Справится ли Лиза в другие полдня? Согласится ли сиделка на половину заработка? Лиза будто сама оказалась заперта в больном и старом теле, в однушке, в спертом воздухе, в клетке из острой боли.

Она задыхается.

Ты где сейчас, пишет она Андрею. Он быстро отвечает, присылает адрес, ехать на такси минут пятнадцать-двадцать-двадцать пять. Лизе без разницы, хоть час.

Уже в гостях она впервые улыбается за день. Впервые за день ест – не очень вкусный оливье, лучше бы мамину картошку, но той картошки больше нет, не будет, и лучше бы об этом ей не думать, поэтому нам лучше обсудить салат. Он с вареной курицей, не с колбасой. Кубики картошки, морковки, огурцов, россыпь горошка, зелень и что-то там еще, но это мы рассмотреть не можем, миска и стол делаются неразличимыми из-за слез. Лиза шмыгает носом, Андрей обнимает ее крепче, шутит невпопад и доливает ей игристого в бокал.

Куранты начинают бить. Ударе на десятом Лиза загадывает, чтобы мама умерла. Чтобы ей – им – стало легче наконец, и выпивает залпом.

21

Клементина сломала шейку бедра.

Она лежала поперек комнаты, совсем как Анна, и не могла встать. Когда я не смогла ей дозвониться ни на домашний, ни на мобильный телефон, я сразу же оделась и выехала. Окна квартиры были темными. Дверь закрыта изнутри на щеколду.

Я постучалась в управляющую компанию, где мне дали телефон мастера, который мог вскрыть дверь. Мастер приехал через полчаса. Открыв дверь, он отошел в сторону, не желая заходить. Он же вызвал скорую, когда я крикнула ему, что бабушка жива.

После Клементина лежала – на том же диване, на котором засыпала и просыпалась сорок лет до этого. Она повторяла, что жить ей осталось недолго и она скоро освободит квартиру.

Ты будешь жить здесь, спрашивала она меня.

Я отвечала честно, что не смогу.

Ей следовало заново учиться ходить, так велел врач, но она не хотела даже попытаться. Зачем, спрашивала она, и каждый мой ответ ей не подходил. Она не ела толком, отказывалась от всего. Падал сахар, ночью становилось плохо, губы синели. Сиделка сперва звонила мне, потом стала вызывать скорую сама. Скорая колола глюкозу, говорила, что с диабетом нужно вовремя питаться.

Она опять не хочет есть, сообщала мне сиделка утром, когда звонила. Что делать, Вера? Ей вставят зонд.

Что я могла сделать?

Пока ребенок был в саду, я ехала на «Алексеевскую» и уговаривала Клементину поесть. Потом ехала домой, забирала сына и уговаривала поесть уже его. Так в «Павле Чжане и прочих речных тварях» появилась история Игоря. Он пытается спасти бабушку, не может, после пытается спасти себя от несправедливого заключения под стражу, от того, что с ним делают помимо его воли. И в этой битве он уже выигрывает. Битва, конечно, сжирает половину его самого, меняет его, но тем не менее Игорь выживает.

Так же появилась Лиза из рассказа «Ничего не предвещало», которая от бессилия и усталости принимает неизбежное и загадывает свободу. В том числе свободу ее матери от жизни.

Можем ли мы не чувствовать себя виноватыми за то, что мало сделали для близкого человека перед его уходом? Как поверить в то, что мы достаточно были рядом, достаточно приезжали, помогали, звонили, убирали и готовили? Стоили ли того дела, которыми я занималась, когда не была рядом с ней? Стоили ли мои книги того времени, которое я отняла у моих родных? Бывает ли «достаточно» вообще?

Думаю, да. Мы делаем максимум того, что можем. Мы делаем достаточно для того, чтобы не выгореть и не забывать жить самим.

Я представляю, как Клементина лежит на кровати и дергает за ремень, который повесили ей в помощь, чтобы было проще подниматься. Она смотрит на икону на стене. На угол шкафа из карамельно-темной карельской березы, который она столько раз натирала полиролью. На светлый ковер на стене. На пальцы ног, на которых она не может самостоятельно постричь ногти. На край сине-белой одноразовой пеленки, который торчит из-под одеяла.

* * *

Похороны Клементины я организую лучше – сказывается опыт. Я обзваниваю всех, и на этот раз приезжает несколько человек. Священник отпевает Клементину в «прощальном зале» больничного морга – залом они называют полуподвальное помещение с зелеными стенами. А я смотрю на тело в гробу и не узнаю бабушку. Это не она, это макет человека, не имеющий ничего общего с оригиналом.

Священник говорит всем поцеловать усопшую. В бумажную ленту, которая на лбу, подсказывает мне двоюродная тетя. Я целую напудренный макет моей бабушки в гробу.

Царствие ей небесное, шепчет тетя. Она ковыляет к выходу, поддерживая дядю. После крематория мы едем в их крохотную однушку в Текстильщиках. Тетя по моей просьбе накрыла там стол, все сделала сама. Она хлопочет, предлагает салат и курицу, но на еду я могу лишь смотреть. Царствие ей небесное, повторяет тетя и поднимает рюмку. Я тоже поднимаю, смотрю на стол, собранный с любовью из всего недорогого и доступного. На ковер на стене, слипшиеся книжки на полках, вазочки и горшки с цветами, неотличимые от горшков в других домах, такие же, как я буду собирать в коробки у Клементины дома. На дядю-диабетика, который тоже колет инсулин, на мужа, на отца, который уже выпил и тянется налить еще одну, его глаза по-детски