Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

Бабушка Анна вообще любила кутить. Кутить на ее уполовиненную зарплату и пенсию можно было совсем недолго, но Анна не теряла оптимизма. Она не считала деньги, но умела выбирать действительно качественные вещи. Именно она купила первую в нашей маленькой однополой семье стиральную машинку-автомат.

Из-за машинки Клементина тоже ругалась, но быстро оценила удобство не стирать простыни руками в ванной. Клементина вообще часто относилась к идеям Анны скептически и рассказывала мне, как пристроила ее в Первый мед – как будто Анна сама никуда поступить не смогла бы. И красный диплом, по мнению Клементины, Анна получила тоже лишь благодаря своей болезни, а не старанию в учебе – преподаватели ее жалели. Каким же образом Анна сумела быстро подняться по карьерной лестнице, стать заведующей лабораторией и до развала Советского Союза оставаться главным добытчиком в семье, мне так никто не пояснил.

* * *

Анна болела эпилепсией.

Иногда, где-то раз в два-три месяца, в ней будто накапливался критический заряд эмоций – и она впадала в бешенство. Она бранилась на весь подъезд и не слышала ни слова из того, что ей отвечали. Все кругом были враги, а она – жертва, святая, всепрощающая, униженная, обманутая, героиня собственной драмы, достойной сцены МХАТа. Она влетала в комнату и будила меня громкой руганью, потом уходила, хлопая дверью, спустя десять минут снова врывалась с криком – и так по нескольку часов подряд, пока не засыпала на диванчике на кухне. Я до сих пор помню эту невозможность спать из-за пульсирующего в ушах адреналина.

К концу ее жизни припадки участились, но стали слабее. Ее тело устало взрываться и сотрясаться, и она сама тоже бесконечно устала от болезни.

Да что говорить, мы все устали от ее эмоциональных бурь. Сложно жить в состоянии войны, в неопределенности своего статуса, который меняется рандомно, в любой момент времени. Тебя то обожают, то проклинают. Ты коварный враг. Ты любимая внучка. Ты умная. Ты глупая. Ты красивая. Ты страшная. Так можно и сойти с ума. Бабушка Клементина говорила мне: «Ну ты же понимаешь, что она больна». Я понимала, все понимали. Но, с другой стороны, не отнимали ли мы этой жалостью и снисходительным отношением дееспособность Анны? Не мы ли позволяли ей вести себя так и молча терпели? Она желала уважения к себе, но каждым приступом, каждым криком сама его уничтожала, приумножая присказку «ну ты же понимаешь».

Она не хотела слыть больной. Но она ею была, неизлечимо.

Ничего не предвещало

Рассказ

И ничего не предвещало, ничего практически.

Лиза родилась у мамы поздно, когда та не ждала уже – разве беременеют в сорок два? Мама загадала ее под бой курантов на корпоративе. Так и сказала: тебя принес мне Дед Мороз, поэтому мы отмечаем твой день рождения в начале октября. Возможно, именно Дедом Морозом и был Лизин папа. Лиза его так представляла: мужчина в синем халате с оторочкой из белого искусственного меха, а под халатом безволосые и загорелые грудь и пресс, как у стриптизеров в женском клубе. И над дешевой бородой на резинке горят черные восточные глаза, они достались Лизе по наследству.

Но Новый год прошел, и знойный Дед Мороз исчез из маминой жизни, как исчезают любые праздничные дни. А Лиза появилась. Денег у них было не очень много: зарплату маме регулярно сокращали – маму в ее предпенсионном возрасте особо на работе не ценили. Хотя в то время вообще не ценили никого и ничего, кроме валюты или грубой силы. Теперь, когда Лизе тридцать, она считает, что вокруг с тех пор мало что изменилось. Но это лирика, мы отошли от темы.

Появился новый ухажер, недолго пожил и скончался, когда Лизе было восемь, а маме пятьдесят один. Другой маминой личной жизни Лиза не застала. Мама все больше времени проводила дома, все реже красилась и делала укладку. Вместо одежды и косметики тратила деньги на Лизины курсы: математика, английский, подготовительные по истории. Затем у мамы появился диабет, за ним хронический артрит, и к тратам добавились лекарства. Вдруг Лиза обнаружила, что возвращается из института к старушке в байковом халате. У мамы даже появилась седая гулька на затылке, перетянутая резинкой, как жгутом. Лиза вышла на работу, переехала в отдельную квартиру, а мама угасала, как костер на сильном влажном ветру – быстро, безвозвратно.

Потом у мамы появился перелом шейки бедра. С тех пор они – мама и ее бедро – лежат. Сперва в больнице, где маме ставили имплант и оперировали сложно – с ее-то диабетом. Хрупкие кости рассыпались от малейшего давления, имплантат нужен был импортный, тонкий, дорогой. Теперь же мама лежит на собственной кровати и вместо того, чтобы ходить до туалета, ходит под себя.

И ведь ничего не предвещало, ничего практически.

Когда Лиза была маленькой, а мама – здоровой, сильной и веселой, они ели по утрам овсянку. Мама варила ее на молоке, добавляла крупный изюм и мед. К этой овсянке она делала бутерброд с маслом. На обед могла пожарить картошку с зеленым луком – лук мама выращивала в стаканчиках на подоконнике, – а на ужин отварить пельмени. Иногда макароны из бездонного мешка, который был старше Лизы. К макаронам мясо из консервов. Вкуснее Лиза ничего не ела до сих пор.

Она зачерпывает овсянку, подносит ложку к маминому рту. Овсянка пустая и невкусная: мед маме нельзя, изюм она теперь не прожует, белый хлеб – табу. Это не Лизина вина, но Лизе все равно стыдно. Мама ест жуткую кашу смиренно, медленно прожевывает, вытирает рот салфеточным комком. Она просит переключить канал на новости. В новостях всё как обычно. Политики, похожие на серых голубей, кружат друг вокруг друга, будто гоняют корку хлеба. Рыжие дома на рыжем ближневосточном песке, в Южной Америке тайфун и гнутся пальмы, и Лиза некстати вспоминает, что собиралась перед Новым годом слетать на море в отпуск. Раньше не могла: то денег нет, то время неудачное, то не с кем. Теперь маме плохо. Одна эта мысль кажется кощунственной, что маме вот так нехорошо, а она, Лиза, сидит и думает о пляже, коктейлях и волнах. Ей не положено думать о себе сейчас. Тем более об отпуске. Ей неприлично даже спать. Вдруг за время ее сна мамы не станет? Лиза проснется – и уже не к кому будет ехать на другой конец Москвы, чтобы попить чаю. Некому станет звонить по вечерам и говорить: «Нормально всё, всё хорошо, да, пообедала, недавно вот пришла с работы». Некому будет рассказать о том, что платье новое