Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

но не женатый и проживающий у очередной пассии. В редкие периоды между пассиями его спасала Клементина, позволяя пожить на даче. Взамен он изредка помогал нам с Клементиной по дому – чинил бачок, подключал люстру, у которой были нелады с проводкой.

Когда деду было семьдесят, у него родились две дочки от тридцатипятилетней женщины, которой впоследствии поставили психический диагноз. Вчетвером они жили у родителей той женщины в центре Москвы, а на лето Клементина пускала их в наш дачный дом. Дед фотографировал ее с малышками, много жаловался на безденежье и неприкаянность. После дачу передали мне. Тогда он исчез с горизонта и не приехал даже на похороны Клементины – плохо себя чувствовал. Возможно, он боялся воочию убедиться, что из всех братьев и сестер он остался последний, что скоро придет и его время.

Спустя год после похорон, когда я лежала после операции в больнице, он набрал мне с просьбой снова пустить его семью пожить у меня на даче летом. Услышав, что у меня онкология, он ойкнул, зачем-то извинился, повесил трубку и больше не звонил до самой своей смерти.

* * *

Мне приходит сообщение от родственницы по материнской линии, мы редко общаемся. В нем безо всяких предисловий ссылка на статью: «Почему прощение важно и как простить наших близких». В статье обтекаемо и благостно написано о том, что обида приводит к болезням и всем вне зависимости от ситуации нужно «взять и отпустить негативные эмоции». Взять и отпустить – что может быть легче?

Этот совет всегда выводил меня из себя. Как я поняла потом, говорить о необходимости прощения всех и вся особенно любят токсичные люди, которые много кого обижают. Еще они любят замечать, что собеседник слишком сложный. Слишком сложный – для чего? Для понимания? Для манипуляций? И почему вообще кто-то должен в угоду кому-то становиться проще? Если, конечно, вы не работаете с дошкольниками.

Когда назвали сложной меня саму, я подумала, что человек в целом сложная форма жизни. К тому же я много над собой работала, чтобы стать такой: прочла много книг, окончила институт, училась за рубежом, и точно не собиралась становиться проще только потому, что кто-то не получил от меня желаемого. Или боится, что я помру с обидой в сердце и после буду преследовать обидчиков во снах.

Я вновь перечитываю совет «отпустить обиду» и сперва даже чувствую вину за свою непорядочность и обидчивость. Первый позыв – немедленно послушаться, «исправиться», «простить» и, соответственно, общаться с токсичными людьми дальше, продолжая проглатывать негативные эмоции. Что, по утверждению некоторых исследователей, как раз ведет к хроническому стрессу, который, в свою очередь, повышает риск возникновения онкологии[8], а также диабета[9] и сердечно-сосудистых заболеваний[10].

Я вспоминаю священника и девушку, лежавшую в соседней палате, которая, несмотря на лечение, все-таки скончалась. Ей было тридцать.

Я блокирую номер родственницы. Поднимаю руки, делая глубокий вдох.

Тикает «магнитофон».

16

Бабушка Анна сказала, что я родилась ранним солнечным утром. За окном было –18 градусов. Она пришла на работу и не успела снять пальто, как ей позвонила знакомая из роддома и сказала, что я только что появилась на свет. Так как рабочий день начинался в восемь, а бабушка никогда не опаздывала, я думаю, что это и случилось около восьми.

Погода в феврале обычно морозная и ясная. Днем солнце вытягивает голубоватые невесомые тени, а ночью небо высокое и кажется, что можно оторваться от земли и без усилий улететь через стратосферу в космос. Слежавшийся за зиму снег искрит в свете фонарей, и кипенно-белый пар валит из труб ТЭЦ наискосок по небу. В Москве не ощущается зимнего среднерусского анабиоза. Нет гулкой черноты, и в каждый ночной час на улицах есть люди. Это горчичное тепло баров и забегаловок, это меха и театры, это десятки магазинов, помогающих прикрыть хандру. Шум проезжающих машин ритмичен, как морской прилив. В детстве я с легкостью засыпала под него в освещаемой трафиком комнате: мне нравилось не задергивать занавески и смотреть, как свет ночного проспекта расчерчивает потолок.

Утром небо прозрачное и ледяное, как Байкал. Воздух искрится и скрипит, но во всем уже чувствуется скорая весна. Синицы прыгают по перилам балконов, громко чиркают, косятся на окна. Седая хмарь развеялась, и город неспешно просыпается, готовится стряхнуть сосульки с крыш.

Зимнее утро – это долгий росчерк лопаты дворника по асфальту. Один, еще один. А потом несколько отрывистых, сильных – на тротуаре явно попалось что-то, сложно отдираемое. И затем опять длинный росчерк. В последние годы к нему добавился писк снегоуборочной машины.

Звук лопаты сразу отсылает меня в детство. Раньше он значил, что сегодня выходной или я по какой-то причине не пошла в школу и прячусь под одеялом, пока солнечные лучи отражаются от окон соседнего дома и ползут по потолку комнаты, западая в стыки между плитами – раз, два. Под одеялом жарко, мое дыхание тоже жаркое.

Или за окном падает снег, лениво кружатся пухлые хлопья.

Или снег мелкий и злой, подгоняемый сильным ветром, и улица сера и непроглядна. Из слабого рассвета она сразу уходит в сонное голубоватое молоко вечера, затем обратно в ночь. Дома тихо, на кухне бормочет телевизор, щелкает нож по разделочной доске – бабушка Клементина что-то готовит. А может, дремлет там же, на диванчике.

1951 год

* * *

Лев родился в середине ночи. Это был последний теплый день августа, после которого резко похолодало и зарядили дожди. Лето будто только и ждало Лёвы и, посмотрев на него, наконец уступило место осени. В роддоме я почти не спала – боялась уснуть и столкнуть Лёву с кровати. Или случайно придавить его рукой. Или пропустить что-то очень страшное, что – упаси боже! – может с ним случиться. Я слушала его дыхание, проваливалась ненадолго в дрему и в ужасе выныривала. Дома было проще – там у него была отдельная кроватка, которая стояла в полуметре от меня. В той однушке все было в полуметре друг от друга, она больше походила на тесное гнездо на высоте десятого этажа. За окном качались на ветру деревья, и мы будто качались вместе с ними в ожидании весны.

Спустя два месяца после рождения сына муж приехал из командировки и назвал меня другим именем. Оно вырвалось у него случайно, но выражение его лица тут же изменилось. Послушай, это совпадение, сказал он, мне просто только что писали по работе. Он часто моргал, и голос его звучал выше обычного: ты что, в чем-то меня подозреваешь?

На следующий день мне позвонила свекровь и