Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

у корней. Кладовки они могут устраивать и во мху, и в трещинах коры. Иногда прилетают длиннохвостые синицы и ополовники – так их называют, потому что они похожи на ложку с ручкой. Когда я увидела их впервые, я не поверила, что эти комки пуха с глазами и крошечным клювом реальны – настолько они походили на игрушки. Стоял морозный февраль. Я вышла через заднюю калитку в лес и вдруг увидела, что вся рябина занята белыми птичками. Они окружили меня, покачиваясь на ветках и явно выискивая на мне что-нибудь съедобное, затем снялись с места и улетели обратно в чащу.

1968 год

В морозы проще выжить стайкой. Ночью мелкие птицы находят укрытия и спят, снизив температуру тел и прижавшись друг к другу. А днем снова летают по округе в поисках еды.

12

Утро начинается с белых компрессионных чулок. Натягивать их трудно, особенно по правилам – сразу после пробуждения, лежа на кровати.

Затем меня отправляют на УЗИ и ЭХО-КГ – все анализы сдаем на ходу, времени нет. Я попадаю в детский приемный день, и амбулаторно-консультативный второй этаж заполнен мамами с малышами. Один – ему лет пять – сидит в кресле-каталке и все время плачет. Мама, мне больно, повторяет он, раскачиваясь. Мама, мне больно, мама. Младенцы пищат, завернутые в одеяла. Лысые подростки угрюмо ждут в углу.

Я возвращаюсь в палату. Мне устанавливают мочеприемник – небольшой пластиковый мешок, от которого идет пластиковая трубка с катетером. Затем говорят потужиться, и в пластиковой трубке змеится светло-желтая жидкость. Медсестра удовлетворенно кивает и хлопает меня по колену: все отлично, все будет хорошо.

Я совсем не уверена в этом. Меня бьет дрожь.

Каталка ледяная, как будто ее прикатили из морга. Ложиться нужно голой. Мочеприемник кладут между ног. Сверху меня накрывают жесткой белой простыней, но это не помогает: дрожь становится сильнее. Зубы стучат.

Удачи, говорят мне девочки.

Удачи, говорит медсестра. У тебя классная татуха на спине.

Надо мной проезжают квадраты перфорированного потолка и длинные трубки ламп. Они раскалены и еле слышно жужжат. Меня закатывают в лифт, вручную закрывают створки. Мы едем этажом выше.

Холодно. Мороз растекается изнутри, сгущается в желудке ледышкой. Меня трясет так, что я бьюсь локтями о каталку.

Мою руку оборачивают манжетой тонометра. На палец цепляют прищепку, измеряющую пульс. Хирургическая лампа светит надо мной инопланетной тарелкой.

Вы что любите пить по утрам, ласково спрашивает меня анестезиолог, водку или коньяк? Говорит он так, будто сейчас нальет мне внутривенно.

Я начинаю отвечать, что ни то ни другое и я вообще по утрам не выпиваю, но на середине фразы проваливаюсь в инопланетный свет.

13

Зимой за городом разливается особая тишина. Ветер стихает, и начинается снегопад. Он впитывает звуки, и слышно лишь, как наст хрупает под ботинками.

В просвете между деревьями я вижу огни и слышу смех: у лыжной трассы и оврага горят фары машин, в их свете ходят синие тени – взрослые и дети с ледянками, санками и надувными ватрушками. Дети скатываются друг за дружкой в фиалковый придонный сумрак. Кто-то верещит, едет паровозиком – один на ватрушке, другой прицепился и катится следом на пузе, пачкая комбинезон. Подростки скатываются стоя, балансируя как на сноуборде. Лает собака. В детстве я так каталась с горки у дома в Москве: снежная пыль в лицо, ледяной ветер, спуск всего пара секунд, а подъем, кажется, длится вечность.

Взрослые не катаются. Возможно, побаиваются, возможно, уже накатались. Они лишь вглядываются в фиолетовый сумрак, ожидая появления своего раскрасневшегося запыхавшегося ребенка.

Лыжная трасса выводит меня к асфальтированной просеке, которая тянется от старого лесничества до станции. Лесничество давно превратилось в поселение бывших работников лесхоза. На окнах перемигиваются гирлянды, тускло поблескивает мишура. Маленькая елка у парковки увешана шарами и звездами, рядом устало припал на бок снеговик, будто готовится ко сну.

Тихо. Горит единственный фонарь, под ним в желтом пятне света переобуваются лыжники. Снег валит гуще, влажный, как всегда бывает, когда температура приближается к нолю. Он льнет к лицу и тает на щеках. Мир делается монохромным, черные мазки на белом. Когда я оборачиваюсь, часть моих следов уже замело. Дорога позади сгладилась, расправилась как простынь.

Откуда-то из сумрака выпархивает птица, сбросив оборку снега с ветки. Я переступаю цепочку мышиных следов – крохотных, поверхностных. У ели на обочине можно увидеть следы крупнее, продолговатые, вокруг разбросан сор от шишек. Тут явно хозяйничала белка. По левую руку участок молодых деревьев, невысоких на общем фоне. Пятнадцать лет назад здесь была вспышка численности короеда, зараженные деревья пришлось вырубить и сжечь. Затем работники лесничества ежегодно косили траву, убирали кустарник и березу, чтобы те не лишали света побеги молодых сосен. Теперь, когда молодняк достиг двух метров в высоту, пропалывать этот участок перестали, он тут же зарос и стал непроходимым.

1961 год

1951 год

Совсем стемнело. Деревья надо мной смыкаются, и только далеко впереди видна светлая точка – выход к железнодорожной станции. У станционной кассы чешутся собаки с желтыми чипами на ушах. Их прикармливает местная пенсионерка. Каждый вечер они ждут ее электричку, а затем, когда пенсионерка выходит, бегут следом, повиливая хвостами и обнюхивая сумки. Рядом с автобусной остановкой выстроились такси, водители курят внутри, чуть опустив стекла. От машин поднимается дымок. Ветер приносит протяжный гудок, на переходе звенит сигнал. «Внимание, поезд! На Москву!» – сообщает автомат женским голосом. «На Москву» он произносит весело, почти заигрывая, и слова эхом отзываются в ночном лесу.

Электричка со скрежетом останавливается, я захожу в ее желтое нутро, снимаю варежки. Двери захлопываются.

14

В реанимации я прихожу в себя дважды. В первый раз я даже не успеваю рассмотреть, где нахожусь, – меня начинает рвать. Я лежу на спине в полусидячем положении, медсестра вбегает и подставляет утку, после вытирает мне лицо и меняет одеяло. Я отключаюсь. Во второй раз меня уже не тошнит. Я осматриваю трубки, которые тянутся из моего бока, рукав тонометра, монитор – не вполне понимая, что именно я вижу. Кругом полумрак. Мир подрагивает, и сознание мерцает. Я будто выпила бутылку водки и зашла в тепло. Медсестра дает мне телефон, я зачем-то фотографирую свой бок и выходящие из него дренажные трубки. Лишь после, когда меня переведут в палату, я вспомню, что отправила кому-то эти снимки. Я судорожно полезу в переписки и пойму, что фото – без какого-либо комментария к ним – я отправила в ночи мужу и подруге, после