Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

В ноябре вечер наступает уже после обеда. Лес наливается тьмой. Скрипят, качаясь, сосны. Их скрип ломает тишину – почти все птицы улетели, ежи впали в спячку. Начинается мелкий колкий снег. Снежинки падают на красные ягоды барбариса, на ветки сирени, на ограды могил и уже не тают.

Раньше это время называли груднем – потому что земля замерзает комьями, грудами. Вот и сейчас на обочинах дороги, по которой я иду, наросты обледенелой грязи. В пожухлой траве битое стекло раздавленной бутылки. Кладбище окружено барбарисово-красным забором из профнастила. Поперек всех листов на уровне моей груди идет неровная жирная полоса белой краски – возможно, чтобы не украли. Тропинки, по которой я ездила в детстве, больше не существует – во время ковида кладбище сильно разрослось, теперь на том месте могилы.

Надгробную доску на семейном участке я меняла дважды. Первую заказала, добавив к уже существующим именам имя и даты рождения и смерти Анны. Через два года на нее не уместились имя и даты Клементины, пришлось заказывать еще одну, побольше. Мастер уже меня помнил и приветствовал как старую знакомую. Я сделаю вам скидку, сказал он.

Урна бабушки Анны стояла до весны у меня в комнате, в шкафу, укрытая синим платьем в мелкий белый цветочек. Когда грунт оттаял, мы закопали ее на том самом участке за сосной с тройной верхушкой. Под крышку капсулы я положила любимое бабушкино кольцо с изумрудом, при жизни она его носила не снимая.

Урну бабушки Клементины мы закопали сразу после получения. Она была небольшая, серебристая, как пуля. Возможно, мне стоило рассыпать прах бабушек так, чтобы их подхватила вода и пронесла в корни растущих над кладбищем сосен. Чтобы они стали частью леса, в котором выросли. Но я не догадалась.

Я выбираюсь из кладбищенского лабиринта к свалке. Из контейнера торчат венки, пластиковые пятилитровые баклажки, еловый лапник. Обычно им выкладывают дорогу от дома по ходу следования похоронной процессии, чтобы покойник не вернулся. Иногда еловые ветви кладут поверх гроба, иногда на могилу, и по поверью наступать на них нельзя, иначе умрешь сам. После лапник следует собрать и сжечь, но здесь, видимо, кому-то стало лень, и ветки просто бросили в мусор.

Ветер усиливается, шумит в зарослях сухой травы. Дальше виднеется приходской храм, построенный в конце девятнадцатого века на средства местного купца. В 40-х годах советская власть устроила в его помещениях зернохранилище с сушилкой зерна. В 1989 году храм снова открыли для прихожан и начали долгую реставрацию. Колокольня и пять куполов видны издалека, особенно в ясную погоду, от реки. Раньше я заходила внутрь, ставила свечки за упокой. Но последние годы я видела храм открытым лишь однажды, во время муниципальных выборов. Все остальные дни, утра и вечера его красивый, ровно стриженый газон, мощеные дорожки и роспись можно было созерцать лишь через решетку забора.

Пахнет льдом и прелыми листьями. Откуда-то из глубины села ветер приносит запах костра. Голое поле похоже на черный вельвет. Над ним висит глухой туман, сливается с крышкой неба, сползает на шоссе. Машины выныривают из него, приглушенно рыча и мигая золотыми фарами.

Какое-то время я иду вдоль проезжей части. В голове роятся диалоги и обрывки сюжета книги, которую я собираюсь написать; иногда я останавливаюсь и делаю заметки в телефоне – иначе забуду. Перед красным рядком дачных коттеджей я сворачиваю на подстилку из опавших листьев и шуршу обратно в лес.

10

Меня увозят на скорой с легочным кровотечением – как только парамедики слышат диагноз, они велят мне собираться и ждут в коридоре, пока я перебираю тревожный пакет. Боли нет, просто в груди все время булькает и хочется кашлять. Но кашлять мне запретили. Можно только тихонько кхекать, чтобы кровотечение не усилилось.

Лёва уже спит, лежит на спине, раскинув руки и ноги. Я целую его в горячий лоб и спускаюсь в знакомую белую газель.

Дежурный врач в больнице осматривает меня. У вас татуировка, говорит он, слушая мое дыхание фонендоскопом. На туберкулез проверялись?

Я молча протягиваю ему КТ и бронхоскопию недельной давности. Сестра колет мне кровоостанавливающее и велит ложиться спать. Я пробираюсь в палату, в свете, бьющем от двери, заправляю одеяло в пододеяльник, подушку в наволочку, расстилаю простыню. Ложусь и представляю, как наполняюсь кровью. Что, если я захлебнусь во сне? Что, если опухоль начнет выбрасывать в кровь метастазы и прямо сейчас их разносит по моему телу?

После осмотра, нового рентгена и трех суток в палате хирург подтверждает, что кровоточит опухоль. После биопсии такое бывает. Возможно, она так и будет кровоточить, пока не удалите. Давайте удалим у нас, по квоте, вдруг предлагает он.

Я теряюсь, я не знаю этого хирурга, и больница городская, не специализирующаяся на онкологии. Я пишу профессору, тот предлагает срочно перевестись в РНЦРР, находит окно для операции – уже через два дня. Останешься у нас на Новый год, говорит он, но это ничего.

Я сообщаю местному хирургу, что поеду оперироваться туда, куда и собиралась. Мне почему-то неловко, хоть я никого не обманула и ничего плохого не сделала. Ощущение, будто я поела за чужой счет и теперь сбегаю домой без надежды на еще одно свидание. У хирурга, видимо, ощущение такое же. Без особой радости он меня выписывает и пишет в выписном эпикризе:

Диагноз при поступлении:

Карциноид опухоль верхнедолевого бронха слева. Ателектаз в/доли левого легкого.

Кровохарканье. (D02.2), стадия in situ.

Диагноз при выписке:

Опухоль верхнедолевого бронха слева.

Состоявшееся легочное кровотечение средней степени тяжести. (D02.2), стадия in situ.

Жалобы при поступлении: кашель с примесью алой крови.

Находилась на стационарном лечении: с 14.12.17 по 18.12.17.

На одну ночь я приезжаю домой и перекладываю из одного пакета в другой:

резиновые тапочки

трусы

халат

полотенце

принадлежности для ванной

документы

Пью кровоостанавливающее, уже в таблетках. Ложусь спать, но не сплю. Утром мы едем в больницу.

Вся госпитализация занимает три часа. Сначала я сижу в очереди в регистратуру, затем в кассу – все случилось очень быстро, и получить квоту я бы не смогла – их выдают только на следующий год, а ждать нельзя. Муж ходит за мной молчаливой тенью, он не знает, что делать, и только повторяет, что «все будет хорошо, отрежут, и выйдешь как новенькая». Его оптимизм утешает. Возможно, ему самому страшно, но виду он не показывает – даже когда прощается, благодаря чему я и сама