Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

Я слышу, как на фоне смеется Лёва – с ним играет муж.

Когда свекры завершают звонок, снова становится тихо. Едут машины, автобусы, идут люди с пакетами. Я представляю двушку с желтыми стенами, куда мы переехали не так давно. Стол, мужа, свекровь. Как сын хохочет, убегая от мужа, и прячется за дверью. Как они вместе собирают замок из лего. Я представляю курицу, которая шкварчит в духовке. Квартира пахнет ею, а еще мандаринами, конфетами, чаем. Шуршит сдираемая с подарков обертка.

Тикает портативный аспиратор.

Вечером, перед боем курантов, по телевизору показывают «Притяжение» Бондарчука, на тот момент новинку. Не самый новогодний фильм: разрушенная Москва, вторжение инопланетян, продолжение следует. Прямо как у меня – инопланетяне уже вторглись, последствия до конца неизвестны, прогнозов пока нет, продолжение точно будет, но какое?

Я смотрю на машины, на автобусы, на людей и думаю о том, что мне плевать на свекра и свекровь, на мужа, их визиты и звонки или отсутствие звонков, на чью-то там любовь, на чье-то безразличие. Я просто очень хочу жить. Я очень хочу видеть, как растет мой сын, как сменяются времена года, как распускаются и опадают листья, ложится снег и тает, смешиваясь с бензином на дорогах, капая в стоки, вытекая в реки. Хочу лететь на самолете над озерами, закрученными нитями рек и квадратами полей, пробовать новую еду, читать и писать новые книги, смеяться, бегать, подниматься в горы, ездить на велосипеде. Хочу слышать шум ветра в соснах, щебет птиц, вой поездов, эхо кукушек, детский смех, скрежет лопаты дворника зимой, гулкую музыку летом из проезжающих машин, скрип снега, шорох сминаемой травы.

Я беру дыхательный тренажер и дышу. Потом медленно (раз-два-три-четыре) на вдохе поднимаю руки и так же медленно опускаю. Так десять раз.

* * *

Сына мне не привозят. Странно, что у меня даже не возникает мысли попросить увидеться с ним. Я принимаю все, что мне говорят, как должное – может, это следствие шока, может, просто детская прошивка: когда следует принимать все, что с тобой происходит, все, что тебе предлагают, потому что просить бесполезно. Других вариантов в твоей картине мира не существует. До сих пор, даже после сотен часов терапии, бывают моменты, когда я лишь постфактум вспоминаю о том, что могла настоять на других условиях. Что я могла дать себе время подумать. Правда могла? А что, так можно было?

Когда я говорю так, люди обычно смеются.

Считается, что мем «А что, так можно было?» запустил актер и основатель команды КВН «Уральские пельмени» Дмитрий Соколов. Эту фразу он произнес во время концерта «Падал прошлогодний смех» в 2010 году в номере «Полярники», когда узнал, что можно уехать с базы, просто попросив об этом Деда Мороза. Но мне кажется, что такой вопрос хоть раз задавал каждый выросший в парадигме «молчи и бери что дают». Установка времен дефицита в магазинах, девиз отсутствия выбора и переоцененного смирения – принимай и не высовывайся. Держись за то, что есть, даже если оно тебя не устраивает. От добра добра не ищут. Жри что дают.

Я жрала, и мне не нравилось.

До самой выписки меня навещают мать и муж, который ненадолго забегает с рулонами туалетной бумаги и йогуртами. Он приезжает по первой же моей просьбе, находит все, что я прошу, но после мнется у входа в палату, явно не понимая, что делать, обменивается со мной дежурными фразами и уходит.

В какой момент нам стало не о чем говорить?

Чувствует ли он себя так же, как чувствовала я, когда навещала Клементину?

Больше не приезжает никто. Подруга М. говорит, что уехала с семьей в подмосковный санаторий. Подруга Г. хотела приехать, но «что-то не срослось». Возможно, логика у моих друзей и родственников такая: семейный праздник, веселье, каникулы, какая уж тут онкоклиника. Нужно ли мне, чтобы рядом выразительно страдали люди? Нет. Мне не очень хочется, чтобы кто-то охал и нагнетал, тревожных мыслей мне хватает и своих. Но мне бы очень не помешала компания.

1961 год

Есть ощущение, что на постсоветском пространстве не выработаны ритуалы сочувствия, кроме одного – совместной выпивки. Если выпить невозможно, возникает рефлекс: забить свою или чужую боль поглубже, обесценив ее, чтобы она никому не мешала. Молчать. Ведь страдать нужно достойно, а бояться смерти стыдно. Есть в этом перегибы некой псевдомужественности, не имеющей ничего общего с реальным человеком.

Клайв Стейплз Льюис[7] в своей работе «Исследуя горе» писал, что по ощущениям горе похоже на страх – подташнивает, от беспокойства не находишь себе места. Как будто между горюющим и миром натянуто незримое одеяло. Но лично для меня горе – это оцепенение в наэлектризованной пустоте. Оно, как писал тот же Льюис, лениво: нестерпимо любое действие, требующее хоть каких-то усилий. А страх – в особенности страх смерти – это животный ужас, когда мир сужается до точки, до одного-единственного желания жить.

От этого ужаса очень хочется отвлечься.

Но остается только дышать. Не разрешать себе замереть, медленно, раз-два-три-четыре, на вдохе поднимать руки и так же медленно опускать. Выдох.

15

Мыть голову самостоятельно я не могу. Мне помогает мама. Я сажусь спиной к раковине, осторожно откидываю голову, и мама мылит мои волосы под краном.

Ма-ма мы-ла ра-му. Ма-ма мы-лит мо-и во-ло-сы и вы-ти-ра-ет по-ло-тен-цем.

Тебе было года два, рассказывает мама. Я заметила, что ты второй день играешь только одной рукой. А вторая висит, ее ты даже не поднимаешь. Я отвела тебя ко врачу, и оказалось, что это вывих.

Я слушаю, сидя на узкой больничной кровати. Под рукой тикает портативный аспиратор.

Наверное, это я тебя схватила неудачно, продолжает мама. Но что меня поразило – все это время ты не жаловалась и не говорила, что тебе больно. Просто сидела и тихо играла. Ты очень терпеливая и стойкая.

Я не испытываю особой радости по этому поводу, но все равно киваю.

Мама вдруг меняет тему и начинает рассказывать о своей матери. Она вообще меня не жалела, говорит мама. Она была очень жесткая. Мы жили в бараках в Реутово. Нас никто не встречал из школы и не провожал. И есть особо было нечего.

Мама смотрит на меня, ожидая сочувствия и поддержки. Я киваю, говорю, что это ужасно.

Тикает «магнитофон».

* * *

Двоюродный дед не общался со мной с тех пор, как мне исполнилось десять.

Всю жизнь он выживал с помощью сердобольных женщин – многим известный типаж. Мягкий, приветливый, начитанный, практически всегда безработный, но с кучей проектов, всегда почти-женатый,