Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

Только в палате я узнаю́, что лежала в реанимации два дня.

Меня сажают на кровать. Интерн меряет мои давление и пульс, спрашивает о самочувствии, что-то пишет в карту. На улице солнечно, и солнечные лучи ползут по белому рукаву его халата и небритому лицу. Горло саднит от трубки ИВЛ. Я слышу звон ложек и тарелок, запах манной каши и вдруг понимаю, как сильно хочу есть.

Я могу пойти на завтрак, спрашиваю я.

Интерн задумывается и кивает. Да, если вы чувствуете, что вы можете.

Он уходит. Я беру аспиратор, засовываю ноги в тапки и с помощью С. выхожу в коридор. Навстречу нам идет профессор. Увидев меня, он меняется в лице и ускоряет шаг.

Ты куда собралась?

Мне сказали, я могу выйти поесть, отвечаю я, но профессор загоняет меня обратно.

Тебе пока нельзя ходить, швы, скрепки, разойдется, ни в коем случае, только в туалет! С вопросами только ко мне, поняла?

Я киваю, он осматривает меня и уходит разносить интерна за его советы.

После мне приносят кашу, и я съедаю всю тарелку.

* * *

Мы не подрезали ему крылышко, сказал профессор во время первого осмотра швов. Операция была полостная, и, чтобы добраться до легкого, мне сдвинули два ребра. Разрез тянется под левой грудью, проходит под рукой через бок и заканчивается у крыла ястреба, вытатуированного на моей спине, касаясь последнего махового пера. Пока шов красный и бугристый, но через год он станет ровным и красивым, а через пять лет превратится в едва различимую белую линию.

Ниже, из межреберья, тянется дренажная трубка, наполненная розоватой жидкостью. Она идет к портативному аспиратору, прибору, который откачивает лимфу. Раз в десять минут он просыпается, тикает, и жидкость перемещается по трубке из моих легких в резервуар. К аспиратору приделан широкий ремень, который я снимаю только на ночь – ставлю аппарат рядом, у стенки, чтобы не дай бог не свалился, – и утром надеваю через тело, стараясь не цеплять трубки. Бюстгальтер я пока надевать не могу, он мешает.

Аспиратор похож на мой детский однокассетник. Кажется, что я могу включить на нем радио.

Я перекидываю ремень через плечо и медленно иду в туалет. Мне тридцать один год, и я все еще гуляю с магнитолой.

* * *

В РНЦРР с пациентами обращаются хорошо. Милосердно. Возможно, потому, что сотрудники слишком часто видят, как этих самых пациентов отпевают и увозят на каталках в морг. Даже я видела это за недели, проведенные в больнице. Грохочет колесами по кафелю накрытая каталка, а следом не спеша идет священник в черном, как грач по вспаханному полю.

Мне искренне нравятся эти уставшие сестры и врачи. Соседство со смертью выматывает, но они не позволяют себе отмахиваться от пациентов или повышать голос, что бы те ни вытворяли.

Где мужчина из двенадцатой палаты, спрашивает медсестра у коллеги на посту. Она снова ищет деда, еще одного легочного больного. Ему удалили бóльшую часть легкого, операция была тяжелой, но каждое утро после обхода он со своей «магнитолой» и мрачной решимостью на лице ковыляет к лифту, спускается вниз, на улицу и курит. Никто не может убедить его бросить: ни врачи, которым неприятно наблюдать, как разрушают дело их рук, ни жена, которая суетится у его палаты, ни взрослые дети, которые приезжают с продуктами. Мне кажется, он даже не собирался лечиться и пошел на операцию, просто чтобы от него отстали.

Девочки выписываются одна за другой. Я заказываю свою картину: город в Португалии. Не знаю, какой именно, но мне очень нравится изображенное место: выложенная брусчаткой улица, сжатая белыми домами. Она спускается к розоватому морю вдали, на горизонте, и бледно-голубое выжженное небо раскинулось над ней. Когда я выхожу за картиной в холл, курьер – женщина средних лет, в припорошенной снегом шапке и пальто – теряется. Я думала, это кто-то из врачей заказал, говорит она, глядя на мою «магнитолу» и дренажную трубку. Нет, это я, отвечаю я, забираю картину и поднимаюсь на пустеющий этаж.

Спустя день выписывают С., и я остаюсь один на один с красками. Три раза в сутки мне делают уколы. Один раз в день я выхожу, и в палате включают кварцевую лампу. Кроме меня, на этаже еще двое: мужчина с раком предстательной железы (к нему часто приходят с обезболом) и женщина за стеной. Ее диагноз я не знаю.

Утром 31 декабря к женщине в соседнюю палату приезжает семья. Судя по голосам, с ними даже дети. Продолжая рисовать, я прислушиваюсь к происходящему за тонкой стеной. Особенно громко и радостно говорит какой-то мужчина, возможно супруг или сын, и мне интересно, всегда ли он такой, или это неестественная радость для того, чтобы больной не было страшно?

Закрашивать мелкие детали тонкой синтетической кистью – это особое умение, которое приходит после двух недель ежедневных тренировок. На третий день кисточка лысеет, хвостик расползается. Некоторые волоски начинают торчать в стороны, пачкая картину. Их можно обстричь маникюрными ножницами – очень выручает, особенно если запасных кистей нет, как и возможности заказать новые. В теории я, конечно, могла, но в эти дни мое сознание сузилось до мало различимой точки, в которой умещались лишь дыхательные упражнения, сон на спине, еда. Поэтому я просто обстригала кисточку и рисовала дальше.

Лучше, чтобы кисть была сухая, тогда мазок выходит четким. Я приноровилась вбивать краску точечными движениями – больничный акриловый пуантилизм по номерам, новое направление современного искусства. Когда краска в баночке подсыхает, я разбавляю ее теплой водой, несколько капель, не больше.

У меня есть дыхательный тренажер, который выдал профессор: пластиковая колба с делениями, в ней помпа с грузиком и трубка с мундштуком. Мне нужно делать медленный вдох через трубку и стараться поднять грузик до максимального деления.

Когда я устаю рисовать и тренировать легкие, я гуляю по этажу. Или сажусь на подоконник и смотрю на широкую Профсоюзную улицу, по которой в пробке ползут подмигивающие алым машины. Серый зимний день постепенно синеет. Я впервые замечаю, что окна в палате не открываются. Ради интереса я осматриваю окна в коридоре и на общей кухне – тоже не открыть.

К мужу и Лёве в гости приехали свекры, они звонят мне и поздравляют с праздником. Они хорошие люди и очень стремятся ими оставаться. Они выражают любовь через ритуалы, которые порой оказываются важнее реальных людей, но это не их вина, они просто привыкли так жить.

Все хорошо, Верочка? Хорошо кормят? Ну хорошо, ну и отлично, с Новым годом