Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

слишком долго и как так можно. Я очень хочу есть и с тоской вспоминаю шоколадки в переходе у метро, которые могла купить, но не купила. Одна из пациенток говорит, что в подвале есть столовая для сотрудников и больных, там замечательная выпечка, сами пекут. Времени, судя по всему, у меня вагон, и я бегу вниз, к булочкам. Пирожки с печенью там и правда лучшие в Москве: немного теста, много хорошо порубленной начинки со специями. Потом, во время госпитализации, я буду закупать их целыми пакетами.

В шесть тридцать передо мной еще трое. Мы смирились, мы просто сидим и разговариваем о погоде, анализах и других клиниках. Сперва я думаю уйти, за последние месяцы я устала от очередей, но с другой стороны – я ведь уже пришла. Можно послушать третье мнение, хоть я и не думаю, что мне скажут что-то новое.

Часов в восемь я остаюсь в коридоре одна. Изучаю постеры на стенах: теперь я знаю, как проверять грудь, правильно мыть руки и определять первые симптомы ОРВИ. Наконец дверь открывается, и меня приглашают внутрь.

Профессору за семьдесят. Он мягко расспрашивает меня о том, что случилось, и очень медленно вбивает все мои слова в компьютер – на это уходит больше половины времени приема. Я терпеливо жду, пока он все запишет и прочтет. Наконец он ставит последнюю точку и поворачивается ко мне.

Удалять только выступающую часть, как вам предлагали, нельзя, подтверждает он. Нельзя рисковать. Карциноиды медленно растут, но считаются злокачественными именно из-за своей склонности метастазировать. Но удалять всю верхнюю долю легкого тоже не хочется, вы такая молодая.

Он задумывается. Я смотрю на его длинные бледные пальцы с узлами суставов. Профессор постукивает ими по столу.

У меня есть третий вариант, говорит он. Берет какую-то бумажку, рисует на оборотной, чистой стороне трахею, легкие, бронхи, опухоль. Затем рисует еще одно легкое – как это будет выглядеть после операции.

Мы уберем сегмент. Отрежем здесь и сошьем.

На бумаге все кажется просто. На деле это шесть часов операции.

В дверь заглядывает медсестра. Я выключаю в коридоре свет, говорит она. Вы надолго здесь еще?

Идите, машет ей профессор, я сам закрою кабинет.

Почему мне не предложили такую операцию в других клиниках, спрашиваю я. Они не умеют?

Профессор пожимает плечами. Умеют, отвечает он. Просто так дольше и сложнее.

И я соглашаюсь на третий вариант.

* * *

Дома об онкологии со мной не говорят. Как будто ничего особенного не происходит. Как будто болезнь совершенно ожидаема и все восприняли ее как должное. Бог любит троицу, так ведь?

В этот момент я очень хорошо чувствую разрыв в восприятии ситуации между мной и остальными. Ни один даже очень сочувствующий близкий человек не может полностью меня понять и не может избавить от всепоглощающего ужаса, как я не могла избавить и утешить бабушку Клементину. Близкие могут только свидетельствовать ход твоей болезни, выздоровление или смерть.

«Не могу даже представить твою боль», – вспоминает известная канадская писательница Мириам Тэйвз в своих мемуарах A Truce That Is Not Peace, посвященных хрупкости памяти и проживанию утраты. Она пишет, что на такое хочется ответить: «Можешь! Ты можешь это представить, давай, попробуй, черт возьми. Останься, побудь со мной!» Эта фраза – «Не могу даже представить» – оставляет горюющего в изоляции. Люди часто забывают сказать самое важное и простое: «Я с тобой». Оказалось, что для этого нужно особое умение, которое следует тренировать, и я его тренировала тоже.

Мне тоже очень хочется поговорить о болезни. Я снова и снова перечисляю анализы, которые нужно сдать, действия, которые нужно сделать, и жду, что мне скажут: да, это точно поможет. Ты делаешь все, что в твоих силах. Да, это звучит разумно. Это звучит спасительно. Мне не хочется объятий, мне тоже хочется, чтобы меня выслушали и сказали: «Я с тобой».

Взгляните на больных в очереди ко врачу. Они очень хотят, чтобы им уделили внимание. Чтобы на них взглянули, успокоили их боль. Многие из них ищут взглядом глаза соседей по очереди и цепляются за них как за соломинку. Поговори со мной – вот как они глядят. Другие молчат и стыдятся своей болезни, но, я уверена, хотят поговорить о ней не меньше.

Первое, о чем я подумала, когда прочла эссе Сьюзен Сонтаг «Болезнь как метафора»[6], – это как удачно она рационализировала пережитый опыт онкологии. Она очень мало говорит о чувствах: она анализирует отношение общества к этой болезни и к туберкулезу, его изменение, перечисляет исторические факты и произведения, связанные с раком. Но что чувствовала она сама, когда ей удалили грудь и половину мышц на торсе? Как она прошла через лечение, что думала в моменте? Об этом она говорит мало, это остается в тени. Она практически отрицает собственное тело.

На период подготовки к операции я отключаю эмоции, возможно, как это сделала Сонтаг, и просто делаю все для того, чтобы облегчить ход лечения и реабилитацию. Видимо, это моя форма отстранения от болезни и ужаса перед неизвестностью – просто не думать и действовать.

Я забираю взятые на биопсии ткани и отношу на повторную гистологию в РНЦРР.

Я читаю про свой диагноз на русском и английском: онкологическое заболевание, относится к группе редких нейроэндокринных опухолей, бывают типичными и атипичными, типичные медленно растут, пятилетняя выживаемость 90%, атипичные растут быстрее, высокая склонность к метастазированию, имеют агрессивное течение; карциноидные опухоли встречаются в любом возрасте, чаще после сорока пяти, чаще женщины, не связано с курением. Радиорезистентны.

Я консультируюсь с врачом и, узнав, что мне можно, а что нельзя, корректирую диету, хожу в зал не три раза в неделю, как раньше, а чуть ли не каждый день, уделяя внимание кардио.

Пью витамины.

Постоянно гуляю и дышу свежим воздухом.

Я собираюсь подать на квоту на операцию – в этом году их уже нет, но в начале следующего я могу ее получить.

Все идет по плану, пока не приходят месячные. В моих легких начинает клокотать и булькать при дыхании, я откашливаюсь и вижу на ладони алые брызги.

9

Чтобы пройти к участку моей семьи на кладбище, нужно отыскать сосну с тройной верхушкой. Эту примету мне подсказали бабушки, когда навещали могилу своих родителей. От сосны вглубь леса прямо, потом направо, перед кустом сирени опять направо. Старые кладбища похожи на лабиринты, в которых постоянно меняется масштаб. Вот тропинка широкая, а чуть пройдешь – и приходится протискиваться между оградами. Или огибать могильный холм. Или уткнешься в тупик, в свежую могилу, и нужно искать другой путь.