Бесприютные - Барбара Кингсолвер

С тех пор как умерла мать Яно, Ник поочередно перебирался к каждой из трех старших дочерей, живших в Аризоне поблизости друг от друга. Первой была Афина, самая старшая, у которой он продержался около года, прежде чем был передан Лите[37], а затем – к Ирини[38]. Их мать – теперь это стало совершенно ясно – была святой. Каждая из сестер c готовностью брала отца к себе, но по мере того, как болезни Ника, равно как и его крутой нрав, усугублялись, говорила: «Ну вот теперь папа и впрямь тронулся», имея в виду, что никто из предшествующих опекунов не прошел через такие испытания, какие выпали ей. Тем не менее каждый переезд воспринимался им как дочерняя несостоятельность. Яно, единственный сын, завершал родовую цепочку.

С Лэндис-авеню Уилла свернула на четырехполосное шоссе, ведущее на север от Вайнленда, через плоскую, поросшую жидкими перелесками равнину. Сквозь стоявшие вдоль дороги деревья она видела одну промышленную зону за другой, торчавшие между полями под паром и сосновыми рощами cо случайно затесавшимися лиственными деревьями, кроны которых уже начинали краснеть. В последнюю неделю лето постепенно уступало дорогу осени, наступавшей тут примерно в то же время, что и в Виргинии, но менее живописно, подумала Уилла. Она скучала по синим горам и покрытому дымкой горизонту их утраченного студенческого городка, а пуще того – по крутым холмам своего детства, пусть та земля большей частью и превратилась теперь в пустыри, утыканные угольными пирамидами. Плоская, как столешница, белая песчаная земля Южного Джерси казалась ей чужой, как и здешние дорожные знаки: «Вы въезжаете в ГНП[39] Питтсгроув». Что это вообще означает? «Wawa[40], открыто 24 часа».

Короткий тайный взгляд на Ника, который, судя по всему, все же обратил на пейзаж внимание. Наверняка он чувствует себя крохотным камешком, счастливым от того, что его катапультировали в совершенно новую среду, безопасно привязав к «аквалангу». Бесстрашным китом, выплывшим на завоевание Нью-Джерси.

– Что ты сделала с моими сигаретами? – спросил Ник.

Умирающий от эмфиземы, тонущий в собственных разрушенных, водянистых легких, Ник продолжал курить. Они с Яно запретили курить во всем доме, но Нику разрешалось выкатиться в кресле на застекленный маленький солнечный балкончик, прилегавший к его спальне, и, открыв окно, выдыхать в него дым.

– Извините, но здесь курить нельзя, – ответила Уилла.

– Что?

То малое, что осталось от его слуха, заглушал рев двигателя. Поездка обещала пройти на повышенных тонах.

– Нельзя, – громче повторила она. – Извините, но только не в машине.

– Gamo tin panageia sou, – то есть «е… я вашу мать».

– Так она вам и позволила бы, – усмехнулась Уилла. В семье Яно утверждали, что греческие ругательства на самом деле не означают того, что слышит в них иностранное ухо, и даже произнесенное только что Ником является, мол, лишь обычным выражением, употребляемым вполне воспитанными людьми. Уилле казалось, что шестьдесят лет в новой стране – достаточный срок, чтобы перенастроить свою шкалу ругательств.

– Ты что, не можешь потерпеть, если я немного покурю? – не отставал он. – Такой заделалась яппи[41], помешанной на здоровье, что не можешь позволить старику поиметь свое удовольствие?

«Яппи», – мысленно повторила Уилла. В каком десятилетии, даже тысячелетии это было? Она съехала в правый ряд, чтобы пропустить поджимавший ее сзади пикап.

– Вы дышите стопроцентным кислородом. Если щелкнете здесь зажигалкой, скорее всего мы взлетим на воздух, как дирижабль «Гинденбург»[42].

– Я же курю в доме.

– Да. В большом, насквозь продуваемом доме, у открытого окна. – Она старалась говорить так, чтобы ее голос не звучал авторитарно, хотя это было почти невозможно в таком шуме. – Здесь, в салоне, воздух насыщен кислородом, который утекает из вашей канюли. – Он усмехнулся. – Яно не разрешает вам курить в машине. И дочери никогда не разрешали. Я не права? – Ник не ответил. – Почему же сейчас должно быть по-другому только из-за того, что автомобиль веду я?

Он с досадой сделал долгий выдох через рот, давая Уилле понять, что он думает о подобных правилах. «Ха! – мысленно воскликнула она. – Тиг ошибается: Ник был-таки американцем, который продолжает курить в машине. Невзирая на риск самосожжения».

– Там был водород, – наконец произнес он.

Уилла бросила на него взгляд через плечо. Ник пыхтел, уставившись прямо перед собой и сложив на груди все свои подбородки»; лицо буквально растекалось по шее и, обрамленное воротником рубашки, производило жутковатое впечатление. Ни дать ни взять Джабба Хатт[43]. Уиллу поразило, что такой человек породил ее мужа. Она не находила между ними никаких точек пересечения, ни в физическом, ни в каком бы то ни было ином смысле.

– Где был водород?

– В том цеппелине, что взорвался ко всем чертям и прикончил своих пижонских пассажиров. В «Гинденбурге».

По его тону можно было догадаться, что пассажиры по какой-то причине заслуживали этой чудовищной участи. Вероятно, из-за пижонства. В мире Ника это считалось нормальным. Что напугало Уиллу, так это то, с какой легкостью она могла предсказать причудливые параметры его мира.

– Конечно, вы правы, – кивнула она. – Там был водород. Наверное, кислород чуть менее взрывоопасен. Если вам когда-нибудь захочется проверить свою гипотезу – ради Бога. Но только если это будет чужая машина и в ней не будет никого из членов моей семьи.

Она сама уловила неуместность слов «моей семьи» и почувствовала угрызения совести, однако этот человек не был ей роднёй. Родители Уиллы всегда помогали ей всем, чем только могли. Кого она должна была бы сейчас везти на прием к врачу, так это свою мать. В последние годы ее жизни Уилла умоляла Дарси переехать к ним, но любимая мамочка держалась до конца, не желая становиться обузой. А вместо нее Уилла получила Ника.

Они миновали съезд к городу под названием Глассборо.

– Предполагается, что Джерси должен быть Штатом Садов[44], – сказала она. – Я всегда считала, что это чья-то шутка.

– Глассборо, – отозвался Ник. – В свое время в Джерси производили до хрена стекла[45]. До войны джерсийские стекольные заводы были мощными.

Уилла поймала себя на том, что выражение «до хрена стекла» вызвало у нее прискорбный мысленный образ. Она постаралась стереть его, переключившись на размышления о том, какую войну Ник имел в виду и правда ли то, что он сказал. Постаравшись вспомнить, что ей известно об истории стекла, Уилла пришла к выводу: почти ничего. Остров в Венецианской лагуне, где они с Яно однажды наблюдали, как мастера-стеклодувы выдувают огненные пузыри, изготавливая несообразно дорогие вазы. Они тогда выпили вина за ланчем, и у них головы кружились от страха что-нибудь разбить в художественной