Бесприютные - Барбара Кингсолвер

над ней за то, что она приходила на работу в кроссовках, горя желанием, чтобы ее отправили на какую-нибудь разборку к кордону пикетчиков, но над репортажами, которые она оттуда приносила, не смеялись. Уилла была тогда еще такой зеленой, лишенной профессионального журналистского хладнокровия, и отчаянно боролась против запрета привносить эмоции в свои сюжеты, даже если речь шла о пикетчиках, которых разгоняли слезоточивым газом.

– Хорошо, допустим, что там, на заводе, теперь сплошь мексиканцы. – Она чувствовала потребность достучаться до его глухих ушей. – Но ведь это потому, что никто, кроме них, не станет выполнять такую опасную работу за ничтожную плату.

– Да, закон изменили. Сейчас он предписывает нанимать кого угодно, только не белых. А еще женщин. Там теперь работают женщины. Это противоестественно.

Тормозные огни на впереди стоявшей машине замигали, сигнализируя о начале движения, но ничего не произошло. Уилла подумала, не следует ли выключить двигатель, чтобы сэкономить бензин, но вспомнила о кислородном концентраторе и асфиксии. Она глубоко вздохнула.

– Вот вы говорите о законах справедливого найма. Для этого нужно, чтобы компании брали на работу претендентов, ориентируясь только на их квалификацию, и все. Независимо от расы или пола, а не по их причине. – Казалось, что сейчас отбойный молоток долбит прямо по ее черепу. Черт бы побрал этот мост Уолта Уитмена! «Вот чем оборачивается на самом деле «„Слышу, поет Америка, разные песни я слышу: Поют рабочие, каждый свою песню, сильную и зазывную“»[48], – подумала Уилла.

– Проблема в том, что, если на заводе работают женщины и мексиканцы, для нормальных мужчин там не хватает мест. Вот о чем я толкую.

– Значит, мы, девочки, должны сидеть дома и ждать, когда наши мужья принесут домой кусок бекона. Вот как вы представляете восстановление экономики? – Она слегка нажала на педаль газа, приблизившись к впереди стоявшей машине так, что едва не касалась ее заднего бампера. – Что ж, вы видите перед собой неработающую домашнюю хозяйку. Можете выдать мне медаль, я выполняю свою задачу во имя Бога и отечества.

– Не надо срывать зло на мне. – Ник наклонился и снова включил радио. По чудесному совпадению именно в этот момент автомобили начали двигаться.

– Одна зарплата больше не может прокормить семью. Вы-то должны были это заметить. – Все три его дочери работали. Одна, разведясь со своим мужем-бездельником, была вынуждена самостоятельно поднимать четверых детей. Уиллу изумляла способность Ника прожить всю жизнь, не замечая очевидного. Он сосредоточился на радиопоиске, на секунду задержался на какой-то композиции в стиле рэп, прокрутил дальше, опять поймал что-то подобное. Похоже, филадельфийские радиостанции были настроены на поколение хип-хопа.

Ник выключил приемник и откинулся на спинку сиденья.

– Черт подери обезьянью музыку. Черт побери…

– Не нужно, – перебила его Уилла, подхватив его интонацию. – Не говорите ни слова. Вы должны понимать, как это оскорбительно.

– Оскорбительно для тебя.

– Да! – воскликнула она, подъезжая наконец к будке оплаты, опуская стекло и протягивая пятидолларовую банкноту красивому молодому человеку с длинными брейдами и способными разбить женское сердце густыми ресницами. Он покивал Уилле в ритме какой-то музыки, и она заметила два одинаковых драгоценных камешка в его красных наушниках. Улыбнувшись ему в ответ, Уилла подняла стекло и двинулась дальше.

– Оскорбительно для этого молодого человека, для меня и для большинства людей, живущих в двадцать первом веке. Независимо от цвета кожи. Иногда, Ник… Господи… – Она закусила губу.

– Я больной старик. Мне недолго тут осталось.

Уилла не подтвердила и не опровергла его предсказание. Она сосредоточилась на поисках дороги к Университетскому медицинскому комплексу. Навигатор в ее телефоне начал перестраивать маршрут. Общаясь с Ником, Уилла пропустила важное указание, на выезде из Вайнленда слишком рано свернула на север и очутилась не на том мосту. Кто знал, что в Филадельфии два моста? Все эти мучения на мосту Уолта Уитмена оказались неоправданными и напрасными. Теперь они, судя по всему, ехали вдоль реки. Воды Уилла не видела, только странно возвышавшиеся над землей гигантские корабли проплывали мимо, нависая над домами и деревьями. Заводские дымовые трубы изрыгали огонь. Воздух в салоне внезапно наполнился запахом залива Делавэр и болот.

– Если бы была жива Рула, она обращалась бы со мной по-доброму, – произнес Ник. – Рулаки. Эта женщина знала, как позаботиться о мужчине.

– Мне жаль, что ее нет. Хотела бы я, чтобы она была с вами.

– Ха. Еще бы! Чтобы тебе не приходилось напрягаться.

Уилла понимала: чтобы пережить сегодняшний день, она должна себя контролировать. Ник, вероятно, доводил до изнеможения и себя самого. Нелегко, наверное, поддерживать режим постоянного недовольства одновременно столькими разными объектами, людьми и теориями. Конечно, было бы проще иметь какую-нибудь общую доктрину ненависти, включавшую бы в себя все сразу. Но вместо этого им всем невольно приходилось подпитывать множество костров Ника дополнительным кислородом.

В приемной врача Уилле больше всего хотелось улечься на один из удобных мягких диванов под большой абстрактной картиной и вздремнуть. Из бланков истории болезни она сумела одолеть только первый. Ник отказался заполнять их сам, утверждая, что шрифт для него слишком мелкий. Наверное, это было правдой, зрение могло быть еще одной жертвой неконтролируемого уровня сахара в его крови. Следовало прибавить это к списку жалоб, который она уже составила: артрит, аритмия, бурсит, сердечно-сосудистое заболевание, глухота, эмфизема, задержка жидкости – жуткий перечень был длинным. Помимо прочих симптомов диабета нижние конечности Ника начали стремительно худеть. Он прятал открытые язвы на ногах уже давно. Уилла не спрашивала, откуда появляются горы окровавленных салфеток «Клинекс», которые вызывали у нее рвотные позывы, когда она очищала мусорную корзину Ника, но вскоре Тиг заметила, что кровь пропитывает его носки. Положение, должно быть, стало критическим. Объективно Уилла понимала, что Нику Тавуларису неуютно в этом мире; он представлял собой гигантское вместилище боли в плену агрессивного страха или гордости, и это заставляло его отвергать всякую медицинскую помощь. Ник не сомневался, что все врачи находятся в сговоре и извивающиеся змеи на кадуцее[49] символизируют их двойную цель – богатеть и убивать своих пациентов.

По фамилиям Уилла догадалась, что оба врача этого отделения – индийцы, но не имела возможности заранее предупредить их о вспышке фанатичной ярости, которая, не исключено, последует в ответ на их приветствие и протянутую руку. Она подумала вписать в анкету синдром Туретта[50], но понимала, что одиозность поведения Ника не является следствием реального заболевания. Хорошо еще, что здешние врачи оказались мужчинами. К облегчению Уиллы, у всех врачей-женщин из ее списка запись на прием была закончена. С точки зрения Ника, все практикующие врачи-женщины были придурочными и медициной занимались