Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

Антон незаметно отдался тому, что было предопределено Большой Рыбой – верховным божеством его предков. Имя Олеси крутилось в его сознании даже во время сна.

Как полагается начальнику поисковой экспедиции, Антон был экспертом в области оружия, военной формы и военной истории. Он постоянно ворчал, что по ошибке забрел на фабрику. «Что мешает тебе уйти?» – спрашивала Олеся, и про себя улыбалась: «То, что придется искать новую работу».

После пошива финских военных шапок остались обрезки шинелей, и Олеся соорудила из них форму для кукол. Смущенно улыбаясь, Антон вырезал из обломка швабры кукольные тэтэшники – советские пистолеты ТТ-и немецкий ручной пулемет MG, так называемую Маму Галю. «Немецкий, – пояснил он, – потому, что после революции начался «германский период» в военном руководстве Финляндии».

Куклам с добрыми детскими лицами совсем не подходили роли солдат. Оксана сделала кукольный транспарант: «Нет войне». Но Антон, пытавшийся найти повод для общения с Олесей, устроил военную реконструкцию с погружением в историю.

Кто-то из финских солдат шел в атаку с мундштуком в зубах и отпитой бутылкой водки за пазухой. «Вот это пофигизм!» – смеялся Степа. – Убьют сейчас, а он…»

Фантазия рисовала Олесе подробности войны с пугающей ясностью, и девушке хотелось прекратить странную игру. Но Антон не унимался.

«Во время боя к командиру подполз Боря и показал рукав своей шинели, измазанный чем-то белым, зеленоватым: «Смотри!» – «Что?» – «Это мозги Вити Панина…» Панин был снайпером, и финны за ним охотились».

«Ты тоже видел мозги?» – спросила Олеся, побледнев. «И мозги в том числе, – сказал Антон. – Война есть война. Сперва страшно, потом привыкаешь».

Ему нравилось поражать Олесю подобными рассказами: эта взрослая девушка смотрела на него с милым ужасом и с возрастающим детским уважением.

«Бойцы Красной Армии остались лежать в лесах… Вот мы и копаем их теперь», – говорил он. Рассказывая о своей высокой миссии, Антон мог с довольной ухмылкой вспомнить о продаже рогатых касок или найденной за пазухой солдата расписной свистульки.

Порой Антон, сидя у окрытого окна, курил мундштук, вытащенный, по его словам, из зубов скелета. В ответ на изумление Олеси он удовлетворенно улыбался: «Мундштуки не покупают, их откапывают. Но водку покойников пить нельзя – отравишься. Лохматый сделал глоток, и два дня болел».

Однажды Олесе подумалось: почему бы не открыть копателю Калевалы тайну о произошедшем с ней в детстве казусе? «Хочу рассказать тебе одну историю, – тихо произнесла она. – Не знаю, поверишь ли…»

Она поведала о маленькой девочке, которой когда-то была, и о клинке – как выкопала его, как бросила в реку и как недавно нашла.

Начальник экспедиции по мере ее рассказа всё более мрачнел, и Олеся поняла: он верит, но уже почти не слушает, а думает о чем-то своем. Ее и саму терзали сомнения, касающиеся возвращения домой. Но копатели, среди которых, видимо, находился Антон, не могли иметь ничего общего с феерическим происшествием на скале. Или… Нет!!!

Призрачный миг

Утро тянулось в молчании. По окну барабанил дождь; в кабинете никого, кроме Антона и Олеси, не было. Они не смотрели друг на друга и едва поздоровались, придя на работу. Каждый сидел за своим столом, шелестел бумагами и пытался угадать, о чем размышляет другой, почему игнорирует коллегу. Откуда взялась холодность, выходящая за рамки обычного притворства?

Наконец, Олеся пересела с книгой в глубокое кресло. «Может, я не имею права думать о тебе как о мужчине? – думала она. – Ты предпочел бы, чтоб я, как ты, была одинока и жила с родителями, но – «антеекси», как говорят финны!»

Через минуту Антон вышел из кабинета; Олеся осталась одна. Он сбежал, чтобы не разговаривать.

Олеся полулежала в кресле, прикрыв глаза, и забыла о находившейся в руках книге. Мыслями она вернулась в Карелию и вновь оказалась под звездным небом возле поросшей мхом скалы…

Она вдруг ясно вспомнила то, на что в Карелии не обратила внимания. То, что смутно тревожило, а теперь отчетливо проступило перед мысленным взором: маленькие подробности внешности незнакомца. Характерный наклон головы, внимательность немигающего взгляда… Движения – то резкие и грубые, то нерешительные, медленные. Мягкие волосы до плеч, – светлорусые, слегка вьющиеся. Сильные широкие ладони в белых шрамах. Когда-то перебитый и неправильно сросшийся указательный палец – его нельзя было спутать с другим.

Черты бледного мужского лица показались ей в лунном свете чертами Юкки, но… Олеся вдруг вспомнила короткий широкий шрам над правой бровью, которого не было у Юкки, и который есть у…

Это он!!! Всё-таки он?!!

Задрожали руки, гулко застучало успокоившееся было сердце. В глазах потемнело, и Олеся, словно прощаясь с жизнью, обвела потерянным взглядом кабинет. «Сколько можно шарахаться от сомнения к уверенности и назад! – прошептала она. – Неужели не понять, где кончается мираж и начинается реальность!»

Олеся вспомнила про серую шинель, которую копатель не успел распороть. Она лежала небрежно сложенной в углу дивана, служила Антону подушкой и была похожа на ту, что Олеся носила в Карелии. Пора, наконец, открыть правду! Девушка уверенно взяла шинель и, не колеблясь, скинула с себя одежду. Она постояла перед зеркалом, с удовольствием рассматривая свое отражение, потом облачилась в реликвию.

Грубая шерсть покалывала кожу. Олеся жаждала увидеть лицо Антона в тот миг, когда он увидит ее. Напомнит ли она ему недавнее, незабываемое? Узнает ли он ее? Или, быть может, для него все это неважно, – так, забавное приключение, – и ему неловко открыться? Или феерическая ночь – действительно лишь плод ее больной фантазии?

Скрипнула дверь. Он растерялся, почти остолбенел. Но никакой нежности, никакой радости Олеся не заметила в лице копателя. Ничего нельзя было прочитать в нем, кроме недовольства, граничащего с полуобморочным состоянием.

Антон молча, не глядя больше на Олесю, прошел к своему столу и уселся, закрывшись широкой книгой так, что видно было лишь пылающее ухо.

Воцарилась гробовая тишина. Он пытался читать, не сознавая, что буквы расположены вверх ногами, и думал о груди Олеси.

Она снова устроилась в кресле, уютно кутаясь в застегнутую на все – кроме самой верхней пуговицы – шинель, и тоже притворилась читающей. Через минуту Антон поднялся со своего места и пошел к ней. Однако, тряхнув головой, прошагал мимо и стал молча, торопливо ходить по кабинету. В конце концов, минуя в очередной раз кресло Олеси, он резко остановился и заглянул ей в глаза.

Казалось, в его