Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

С металлоискателями и лопатами в руках, сквозь запах недавно исчезнувшего тумана они вошли в пустынный октябрьский лес. Тот встретил гостей, теребя за плечи ветвями.

После городского смога лесная свежесть кружила голову. Антон прижал Олесю к себе и поцеловал так крепко, что у нее перехватило дыхание…

Забыв лопаты, они долго лежали на ворохе желтой листвы, завороженно целуясь. Запах ее длинных волос смешивался с запахами еще сухой и теплой осенней земли.

«Волшебно красивая осень!» – говорила потом она.

«Сколько ты хотела бы детей?» – отвечал он. И оба замирали в нежном объятии.

Она гладила его твердую спину. Его близость была приятна, но не повторился восторг, лишавший сознания летом. Не произошло того, что ожидала Олеся: изумрудное сияние больше не появилось! О единении с мечтой не стоило даже вспоминать… За отсутствием мечты! И всё же это было их лучшее, еще ничем не омраченное время доверчивости.

В нескольких шагах стояли улыбающиеся красноармейцы с обветренными, усталыми лицами. «Не обидно ли вам наше поведение?» – спросила бы Олеся, если бы увидела в тот миг кого-то из них. «Нет, – ответили бы те. – Мы, как и вы, – люди. Мы хотим красоты и любви, хотя бы чужой. Бои давно утихли, а земля продолжает жить. И любовь, и жизнь, и смерть – это вечность…»

Не исчезай

Они прохаживались по заснеженному вечернему парку, болтая о пустых новостях. Притворно улыбались, снова боясь открыто поговорить о мучивших обоих сомнениях – теперь уже о других.

Она была восхитительно красива и словно сияла, независимо от настроения. Такой была ее природа и, может быть, ее душа. На нее заглядывались прохожие. Антон ревновал к этой красоте и исподволь сам напрашивался на комплименты. Он хотел тоже считаться красивым и быть подходящей для нее парой. Хотел доказать всему миру, что его может любить эта женщина, и что он женится на ней во что бы то ни стало.

Он злился и все чаще обижал ее, втайне виня ее за несоответствие себе. Он не мог стать красивым и румяным, так пусть она будет хотя бы усталой, растрепанной и заболеет… Он представлял себя возле ее больничной кровати, и тем тешил задетое самолюбие.

Антон подозревал, что любимая, отдавая своё прекрасное тело, не отдает ему всю себя. Что ее чувства и настоящие увлечения скрыты от него, что она не считает нужным ими делиться. Это значило, что Олеся рядом не навсегда.

Она охотно занималась с ним сексом и красиво говорила слова любви, но была готова освободиться от него. Прощаясь, он каждый раз боялся, что встреча была последней. Общая работа давно их не связывала, и Олесе ничего не стоило бы исчезнуть по-английски. Неужели любимые губы могли целовать кого-то другого?

«Он любит меня, пока мало знает, – думала, в свою очередь, Олеся. – А примет ли он меня со всеми моими недостатками и непонятностями? Я живу иллюзиями и мечтами. Я сплю до двенадцати, и так будет всегда. Если пытаюсь говорить об этом, мы ссоримся. В итоге я вру ему о работе. Наверно, узнав ближе, он разлюбит меня! В его представлении жена-это батрачка и по совместительству глава семьи. Я должна буду его обслуживать, зарабатывать деньги, а он будет изображать барона и героя войны. Жалкая картинка… Нет, он не сможет найти во мне маменьку! Так что же я делаю рядом с ним?»

Олеся не верила его словам о вечной любви и думала: «Всё это временно. Навязался на мою голову…» Но расстаться оказывалось непросто. Она привыкла к физическим отношениям с ним и каждый раз оправдывалась перед собой: «Еще разок…»

Порой после плотской любви они сидели на широком подоконнике в его комнате и смотрели на небо. В такие моменты Антон бывал счастлив. Как фанатичный дикарь, пляшущий с бубном, благодарил судьбу за то, что оставила в живых и дала узнать захватывающий вихрь чувств.

Над деревьями висели две едва взошедшие зеленые звезды. Они напоминали Олесе пару лисьих глаз, смотревших выжидательно и печально.

Олеся начинала искать одежду, чтобы уйти.

Он смотрел на ее белевшие в полутьме очертания и думал: «Моя жена». Однако не предлагал ей остаться. Он жил с родителями и не решался на разговор с матерью: боялся сказать о том, что Олеся замужем и что не работает официально. «В нашей семье всегда все работали!» – заявлял он любимой.

Так устроен мир: работой считается лишь то, за что исправно платят относительно большие деньги. Остальное – баловство.

Олеся жила свободным художником, обзаводясь деньгами от случая к случаю, однако вкалывала подчас больше, чем остальные граждане. Почему люди не считали ее труд работой?

Олеся не раз честно пыталась найти классическую службу. Но не получалось работать там, куда по необходимости шли молодые женщины. Она чувствовала себя оторванной от собственных важных дел и потому униженной. Всё существо протестовало. Она хотела заниматься любимым делом, и вся остальная работа казалась пустой тратой времени. Когда она пыталась объяснить это Антону, он не желал ее слушать, восклицал: «Ах, мы князья!» и старался Олесю обидеть.

Ему хотелось унизить любимую, чтобы забыла о мечтах и карабкалась по жизни в стандартном направлении. Он надеялся, что девушка опустится с небес на землю, осознает нужду и согласится пойти против своих фантазий. Родители содержали его, но не давали денег на развлечения. Не дали бы и на жену. Максимум, что он мог себе позволить – это водить ее в Макдоналдс. Он понимал, что не сможет помочь ей, в отличие от Ивана, и злился на жизнь.

Именно тогда Олеся до конца осознала, для чего ей нужен Иван. Этот брак можно было при желании оправдать, но связь с эгоистичным, агрессивным копателем – нет! Ее словно нес ветер, а она не замечала, куда.

Антон говорил, что по милости Олеси у него развиваются комплексы. Олеся недоумевала: ведь она предупреждала, что материальная ответственность за их союз ляжет на него. Однако в первом ослеплении любви Антону казалось, что отношения сложатся легко.

Не смотря на военные навыки, интимные способности и гордыню, в нем не было сильного мужского стержня. Он боялся столкнуться с чем-то, выходящим за рамки представлений его или его матери. На фабрике Олеся была введена в заблуждение: рассуждая о свободе, капитализме и лесных странствиях, он говорил только ради шокирования добропорядочных коллег. Стоило Олесе перейти от