Вырывай ростки, истребляй детенышей - Кэндзабуро Оэ

– Ты хоть знаешь, как их проводить? – спросил я у Ли. – Как провести праздник?

– Мы поджарим дичь и съедим ее, – сказал он. – Будем петь и танцевать, и праздник пройдет отлично. Так всегда было.

– Давайте сделаем это, – сказал я, и ребята одобрительно закивали. – Давайте устроим праздник.

– Все идите за дровами и едой, – сказал Ли. – Я принесу большой котел для варки.

Ребята с криками разбежались по домам, а я, схватив брата за плечо, побежал вверх по склону за дровами.

– Я научу вас праздничной песне! – кричал Ли, размахивая руками. – Будем петь до утра.

Глава восьмая. Внезапная вспышка болезни и паника

Мы собрали свежие еще не просохшие бревна, распространяющие сладковатый запах от острых топоров, отнесли их на площадку перед школой, соорудили из них очаг, повесили крюк и большой котел для варки. У праздника появился центр. В очаг положили дров, воткнули сухие ветки и разожгли огонь. Бульон в котелке, в котором плавала крупно нарезанная сушеная рыба, вскоре забурлил. Поддавшись на уговоры Ли, пришел солдат, засучил рукава и тонкими руками перемешивал еду в котелке.

Мы ощипали птиц и разложили их голые распухшие тушки на снегу. Ли брал птиц по одной, подпаливал над огнем, чтобы сжечь мягкий пух, и в ноздри ударял легкий запах горелой кожи. Некоторые птицы неожиданно оживали и начинали биться, когда им сворачивали шеи, что вызывало у нас смех. Мы отрывали им головы, засовывали им пальцы в зад и дурачились, громко крича.

Ли вскрыл острым ножом желудок дрозда и извлек из него грубое содержимое, включавшее мелкие камешки. Мы смотрели на темно-коричневые головы насекомых, твердые семена, корни трав и кусочки древесной коры.

– Ужас, что они жрут! – воскликнул Минами.

– Они голодают, – сказал Ли.

– За пределами деревни все голодают. Птицы, звери, все они умирают от голода! – закричал Минами. – Люди за пределами деревни умирают от голода, и только мы сыты.

Мы разразились хохотом, а Минами с победным видом бегал вокруг, размахивая выпотрошенным дроздом. Пока мы не добрались до деревни, пока во время долгой эвакуации шли сюда, останавливаясь в школах, храмах, амбарах крестьянских домов, мы все время голодали. А сейчас надзиратель вел сюда новую группу, которая должна была присоединиться к нашему передовому отряду: они спешили сюда, страдая от голодных обмороков и прижимая руками животы, они маршировали по темной ночной дороге, по которой мы когда-то прошли, продвигались по колее скрипящей вагонетки. Мы должны были защитить деревенскую охоту, чтобы встретить их.

Мы разложили тушки птиц на снегу: жесткая пупырчатая кожа синего цвета, кровь и жир вытекали из разорванных шей, они выглядели на удивление тощими и костлявыми. Но фазан моего брата, с его крепкими мясистыми бедрами и желтыми грудками, выглядел внушительно. Насадив лапки мелких птиц на толстую проволоку, Ли подвесил их над огнем. Затем он воткнул заточенную дубовую ветку в фазана, от шеи до заднего прохода. Держась за концы ветки, мальчишки жарили фазана, переворачивая его, как на вертеле.

Младшие ребята с радостными возгласами помогали солдату нарезать овощи, смешивать их с рисом и водой, после чего стали варить внушительное количество каши. Мой брат, на шее у которого, как огонь, сверкали хвостовые перья фазана, передавал солдату свежевымытые овощи. Иногда он подбегал поглазеть на свою добычу, с которой капал желто-коричневый жир, и удовлетворенно вздыхал.

Когда солнце стало клониться за заснеженную гору, перед самым восходом луны, в час, когда в природе исчезает равновесие, мы начали роскошную трапезу. Усевшись вокруг костра, мы жевали мясо дичи, глодали косточки и заедали горячей кашей. Воздух вокруг сгущался от жара, и мы громко чавкали. Ли принес бутылки с домашним алкоголем. Мутная жидкость оказалась настолько кислой, что каждый, едва пригубив, тут же с отвращением выплевывал. Мы отказались от выпивки, да она и не была нам нужна. Наша кровь кипела, будто от опьянения. Тогда Ли запел по-корейски, а остальные, мгновенно подхватив простой, цепкий припев, вскоре уже пели хором.

– Это праздничная песня? – спросил я, перекрикивая остальных.

– Нет, это похоронная песня, – ответил Ли, рассмеявшись широко, так что был виден дрожащий язык. – Я выучил ее, когда отец умер.

– Теперь это праздничная песня, – удовлетворенно заявил я. – Что угодно может стать праздничной песней.

* * *

Мы пели долго. Быстро взошла луна, снег озарился мягким светом. Все почувствовали дрожь, с воплями бросились на снег и пустились в дикий пляс. Через некоторое время мы снова почувствовали голод и вернулись к очагу. У костра дежурил солдат, он сидел, обхватив колени и склонив голову. Мы все думали, что он настоящий дурак, раз не поет и не танцует. Когда мы наелись, всех стали одолевать сон и усталость. Проводив взглядом брата с ребятами, которые вместе с Лео побежали опять барахтаться в снегу, я остался у костра и обнял колени, как и солдат. Ли и Минами тоже остались у костра. Потому что мы трое уже не были детьми.

– А сейчас за пределами деревни продолжается война. Если бы не война, я был бы на море, на далеком юге, – мечтательно произнес Минами.

– Война наверняка скоро закончится, – сказал солдат, – и это будет победа врага.

Мы молчали. Нам было все равно. Но солдат, раздраженный нашим безразличием, продолжал разговор:

– Мне нужно ненадолго спрятаться, пока не кончится война. – Он говорил с горячностью в голосе, словно молился. – Как только страна сдастся, я буду свободен.

– А разве сейчас ты не свободен? Ты можешь делать в этой деревне все, что захочешь. Можешь где угодно спать, никто тебя не поймает, – сказал я. – Разве сейчас нет абсолютной свободы?

– Ни я, ни ты сейчас не свободны, – возразил солдат. – Мы заперты здесь.

– Хватит уже думать о том, что за пределами деревни. Перестань об этом говорить, – сердито огрызнулся я. – В этой деревне мы можем делать все, что угодно. Не говори о том, что там.

Солдат замолчал, и мы тоже затихли. Огонь нежно потрескивал. Снаружи доносились голоса брата и ребят, бегавших по снегу. Я слышал лай собаки.

– Наверняка мы проиграем в войне, – повторил солдат через некоторое время, а потом вдруг поднял голову и, оглядев нас, спросил: – Что молчите? Вам не стыдно из-за поражения?

– Пусть стыдятся те типы с оружием, которые нас тут заперли, – спокойно ответил я. – Какое отношение это имеет к нам?

– Жалкие вы типы, раз вам все равно, – настойчиво твердил солдат.

– Сам-то убежал, потому что боялся смерти, – заметил я. – А жалкие типы мы?

– Мы не убегали, – нанес ему последний удар Минами, кривя