Вырывай ростки, истребляй детенышей - Кэндзабуро Оэ

Я присел, и меня вырвало кусками овощей, рисом и жесткими сухожилиями птичьего мяса. Когда я вытирал рот тыльной стороной ладони, Ли устало смотрел на меня. Его усталость наполнила мое тело, затекла под кожу. Я так устал, что уже даже не мог выпрямиться, очень хотелось спать. Но я не мог сидеть и вдыхать запах горелой собаки. Кусая губы, я медленно встал, кивнул Ли и отвернулся от огня. Мне хотелось улечься на солому под боком у брата, заснуть, как маленькому зверьку. Я фантазировал, что брат простит меня, ведь я так устал и моя грудь полна слез. Луна пряталась за густыми облаками, придавая их краям жемчужный блеск. Снег на темной дороге снова замерз, я слышал, как он скрипит под подошвами. Чувствуя, как кожа на щеках немеет от холода, я шел по склону наверх.

Дверь нашего дома была слегка приоткрыта, и висевшая в дверях циновка раскачивалась на ветру. Я заглянул внутрь и позвал брата. Никто не ответил. Огонь на земляном полу потух, в помещении не осталось даже запаха человека. Я достал из кармана брюк коробок спичек и, наклонившись, чтобы ветер не задул огонь, чиркнул спичкой. Постель была пуста. Потом я увидел, что на корзине для зерна больше нет его походного мешка, вместо него аккуратно лежит открывашка с ручкой в форме верблюжьей головы. За то короткое время, что мы здесь жили, пыль успела осесть, и место, где лежал мешок брата, было черным и хорошо заметным. Пламя спички обожгло пальцы. Я вскрикнул, отбросил ее и выскочил наружу. Я мчался вниз по склону и во весь голос звал брата. Но из-за холода и сухого воздуха голос в темноте звучал слабо.

– Эй, эй, вернись, куда ты ушел!

Наклонившись к огню так близко, что чуть не подпалил брови, Ли тыкал палкой во все еще не сгоревшее тело собаки. Живот собаки лопнул, ярко окрашенные внутренности загорались с треском. Один конец тонкой кишки стоял прямо, подрагивая, как палец, затем медленно раздулся и покраснел.

– Ты не знаешь, где брат? – спросил я, высовывая пересохший язык.

– Что? – Ли повернул ко мне румяное, блестящее от жира лицо. Я рассердился на то, что он так увлечен сжиганием собаки. – Твой брат?

– Его нигде нет. Он не приходил посмотреть на собаку?

– Не приходил, – ответил Ли, глядя на кишки, которые с шипением лопались. – Я не знаю.

– Куда же он делся? – судорожно вздохнул я.

– Ну и вонь. Кровь ужасно медленно горит, – пробормотал Ли.

Удушливый запах рядом с ним ударил в нос. Я побежал по узкой деревенской дороге и вошел в лес, с обеих сторон сжимавший мощеную дорогу, а затем выбрался на площадку, откуда открывался вид на долину и начиналась заблокированная колея. В долине было темно, и только громко шумела вода.

– Эй, вернись! – крикнул я. – Эй, не уходи! Эй!

Никто не отвечал. Птицы и звери в лесу за моей спиной тоже молчали. Они прятались в деревьях и траве, напуганные предчувствием беды, приближающейся к деревне, прислушиваясь к крикам человеческого ребенка. Мои крики доносились до этих существ, затаившихся в тишине, но так и не дошли до сбежавшего брата.

– Эй, вернись! Эй, не уходи! Эй!

Из сторожевой хижины на другой стороне долины показался слабый свет фонаря в руках человека, после чего он продвинулся на короткую дистанцию. Затем по долине разнесся предупредительный выстрел. Сгорая от ярости, я проделал обратный путь через лес и вернулся в деревню. Я думал о том, что брат бросил меня. Он не бросил меня, когда я пырнул ножом парня постарше в общежитии средней школы и меня отправили в исправительную колонию. Он не бросил меня, когда я сбежал и жил в нищете с девушкой с фабрики игрушек, а потом меня обнаружили полиция и отец, и я вернулся домой в грязной одежде и с дурной болезнью. Он не бросил меня, когда меня снова отправили в исправительную колонию. Но теперь он бросил меня.

Я шел и выл, как зверь, и слезы текли на снег. Грязная вода, проникающая сквозь трещины в подошвах, намочила обмороженные пальцы ног, вызывая бешеный зуд. Но я просто продолжал шагать по щиколотку в снегу, не нагибаясь и не пытаясь почесать ноги. Если бы я нагнулся, то вряд ли смог бы выпрямиться и идти дальше. Перед амбаром я остановился и прислушался. Из-за темных, наглухо закрытых стен до меня доносились мучительные стоны девушки. Я подбежал и постучал в деревянную дверь.

– Кто там? – раздался сердитый голос солдата.

– Она выживет? – спросил я, захлебываясь слезами. – Это ведь не эпидемия?

– А, это ты, – сказал он и, судя по звукам, встал. – Не знаю, поправится ли она. И не знаю, эпидемия ли это.

– А что, если показать ее врачу? – спросил я, но при воспоминании о том, что деревенский врач решительно отверг мою просьбу, мужество меня оставило. – Если бы только откуда-нибудь появился доктор.

– Принеси немного снега, чтобы положить его в пузырь со льдом, – донесся из-за двери усталый голос.

Я опустился на колени в снег и начал собирать его замерзшими, онемевшими пальцами. Мой брат бросил меня, моя первая любовь мучается в агонии, ее маленькие ягодицы покрыты дерьмом с кровью. Я чувствовал, как болезнь со страшной силой, словно ливень, захлестывает долину, настигает меня, заливает все вокруг, лишая нас возможности двигаться. Я оказался в тупике и мог лишь сидеть на темной ночной дороге и со слезами скрести грязный снег.

Глава девятая. Возвращение жителей деревни и убийство солдата

Болезнь свирепствовала всю ночь, демонстрируя свою жестокую силу, подавляя нас, брошенных детей. Рассвет был темным, с самого утра и до полудня деревня в долине была темной, затянутой грязным туманом. Проникая сквозь толстый слой полупрозрачного воздуха, солнечные лучи подтапливали грязный снег, превращая его в жижу. Словно желатин, вываренный из костей и шкур скота, деревню заполнили отчаяние и бессилие, микробы, гигантское количество мельчайших микробов, которые могли довести нас до бессознательного состояния, когда мы только и могли бы, что из обожженного, как огнем, горла извергать нечто несуразное.

Мои товарищи сидели по домам и не выходили на улицу. Ли тоже заперся в своем маленьком домике, в котором пахло свиньями. Я лежал на полу нашего дома с закрытыми глазами и время от времени вытирал холодный пот, от которого намокало нижнее белье. Никто из наших пока не заразился, но поскольку болезнь, видимо,