Вырывай ростки, истребляй детенышей - Кэндзабуро Оэ

Я почувствовал, как во мне рождается теплое чувство товарищества к Минами. Если бы у меня было ружье, я бы перестрелял всех, заставив харкать кровью. Но Ли не пришел нас спасать. И ружей у нас тоже не было. Я сидел, прислонившись к доскам, обхватив колени и закрыв глаза. Подошел Минами, сел рядом, толкнув меня плечом, и прошептал низким горячим голосом:

– Прости, что так получилось с твоим братом.

Но я хотел сбежать от мыслей о брате.

– Твой брат проворный, у него крепкие ноги, – сказал Минами. – Возможно, он спрятался в траве и видел, как нас поймали. Я должен извиниться перед тобой.

Вдруг в глубине леса позади нас мы услышали два выстрела с небольшим интервалом между ними, вероятно, предупредительные. Мы тут же вскочили и прислушались. Выстрелов больше не было. Накатилась новая волна тревоги. Мы молча ждали, наблюдая за эмоциями, появляющимися на замерших жестких лицах. В сарае тьма сгустилась, стало совсем темно, а наши лица превратились в белые мутные пятна.

Затем мы внезапно услышали лай охотничьих собак, злобную ругань, поспешные шаги. Взрослые спускались из леса. Мы прижались к тонким щелям меж досок, через которые пробивался золотистый свет. Деревенские жители окружали добычу своей жестокой погони.

Они шли очень медленно и спокойно. Только когда дети попытались присоединиться к их шествию, раздались грубые окрики. Люди шли, прижав к бедрам ружья и копья и опустив головы. В сияющем вечернем воздухе, обдуваемый ветром, который пах снегом и листьями, словно бы через силу, мелко подрагивая, шел дезертир. С него сняли куртку, на нем была лишь рубашка из грубой ткани с закатанными рукавами, словно сейчас была середина лета. Когда процессия, сопровождавшая его, проходила перед сараем, мы увидели, что грязь на его маленьком лице высохла и стала цвета глины, коричневая рубашка на животе порвана, разрыв на рубашке окрашен в черно-коричневый цвет, и на животе неестественно покачивается что-то мягкое, ярко окрашенное, пульсирующее при тусклом золотистом свете на каждом шаге.

Солдат оступился, выходя на дорогу, ведущую от площадки перед школой вниз по склону, чтобы избежать падения, он неуклюже взмахнул длинными руками. Это был жалкий жест, как будто у ребенка, от этого хотелось плакать. Но двое крепких деревенских жителей быстро схватили его за плечи и продолжили шествие, волоча его за собой. Когда процессия скрылась из виду, женщины, старики и дети, укутанные в ватные теплые кимоно, поспешили за ней, как свежий сильный ветер после бури.

Мы оторвали взгляд от досок, сели на земляной пол и молча уставились на свои ноги. Кожа, белая и сухая, потрескалась, словно рыбья чешуя, тощие, как у птиц, вонючие и грязные ступни, дырявые матерчатые ботинки и вычурная эмблема исправительной колонии. Так мы сидели очень долго, не поднимая глаз от страха, и плакали. Один из мальчиков встал и помочился в угол, его тело дрожало от рыданий, отчего горячая желтая моча брызгала в разные стороны.

Мы услышали шум, будто бряцал меч, ударяясь о металл, и четкие энергичные шаги, приближающиеся к нам. Мы снова прижались лбами к доскам и увидели, как два военных полицейских, староста и патрульный поспешно идут в сизом сумеречном воздухе, уже утратившем блеск. У одного из них в руках была куртка дезертира. Даже не бросив взгляда на сарай, в котором нас заперли, они скрылись из виду, спустившись по склону. Мы снова уселись на землю, опустив головы, и перестали вслушиваться.

– Они пришли ловить солдата, – сказал Минами. – Жители деревни вернулись не по своей воле.

– Что с ним будет? – спросил кто-то заплаканным голосом. – Неужели его убьют?

– Убьют? – усмехнулся Минами. – Вы же видели, у него кишки наружу. Думаешь, тот, кого проткнули бамбуковым копьем, долго протянет, ожидая, пока его убьют?

– Наверное, очень больно ходить с вывалившимися кишками, – сказал мальчик, снова всхлипывая. – Наверное, больно, когда тебя колют бамбуковыми копьями.

– Хватить скулить! – прикрикнул Минами, ткнув плачущего мальчика в бок так, что тот застонал. – Послушай меня, не перестанешь, эти деревенские психи и тебя прикончат.

Мне казалось, что кишки, вываливающиеся из живота солдата, медленно разбухают и наполняют наши отяжелевшие от усталости и сонливости головы. Они действовали на нас, как яд. Кто-то в тишине вдруг начинал плакать, кто-то мочился, не вставая, так что вокруг расползалась лужа. Мне хотелось оторваться от глубокого сильного страха, охватившего остальных. Я подумал, что мне нужно бы сосредоточиться на позывах голода, которых я сейчас не чувствовал, но они должны были уже мучить меня. Однако я не чувствовал ни голода, ни холода, ничего, кроме подкатывающей прямо к горлу тошноты и жара во рту.

– Я голоден, – прохрипел я, но конец фразы проглотил, так что мне пришлось повторить ее несколько раз, чтобы ребята меня поняли. – Я голоден.

– Что? – спросил Минами, его взгляд был по-детски удивленным. – Ты голоден?

– Я чувствую себя голодным, – медленно произнес я и почувствовал, что слова, словно заклинания, вызывают ощущения в животе. Это чувство охватило и Минами, а затем быстро перекинулось и на остальных.

– Я тоже очень хочу есть, – возбужденно сказал Минами. – Черт! Если бы осталось хоть немного птичьего мяса.

Мое заклинание подействовало. Через несколько минут мы были отчаявшимися мальчишками, запертыми в сарае и страдающими от голода. У меня почти потемнело перед глазами от голода. Мы очень хотели есть, хотя и не надеялись, что деревянная дверь откроется и злые взрослые принесут еду.

Через некоторое время дверь внезапно приоткрылась, и в узкое отверстие грубо впихнули не еду, а Ли, с головы до ног покрытого грязью и кровью. Мы ошеломленно смотрели на Ли, стоявшего рядом с нами в темном сарае, его губы дрожали от гнева, но из-за «вызванного» голода никто не встал и ничего не сказал.

Нахмурившись и прищурившись, Ли оглядел нас, а потом подошел и сел так близко ко мне, что мы почти прикасались боками. От его тела исходил удушливый запах свежей крови и древесных почек. По массивной шее и щекам, вдоль ушей тянулись бесчисленные царапины с засохшей кровью, а в глубине глаз горела сила, как у лесного зверя. Я почувствовал ту многочасовую опасность, которую он пережил, прячась в лесу и продираясь через кустарники. Почему-то его вид, раны, засохшая кровь и гнев, утешили меня.

– Я думал, ты удрал, – сказал я Ли, губы которого подергивались. – Не повезло.

– Не повезло, – кивнул он. – Я в бешенстве.

– Не ты один, – отозвался Минами.

Ли посмотрел