Так говорил Обердада. Манифесты, листовки, эссе, стихи, заметки, письма. 1906-1954 - Йоханнес Баадер

Прагу и Гамбург, выставил по случаю Первой международной ярмарки дада свою монументальную, изготовленную из разнообразнейших материалов конструкцию Фантастической истории жизни – и в 1921 г. наряду с «дадасофом» Раулем Хаусманом, «дадамаршалами» Георгом Гроссом и Отто Бурхардом был обвиняемым в дада-процессе за оскорбление германских вооружённых сил. К сожалению, не сохранилась его Настольная книга Обердада, мощный сборник коллажей, который он снабдил собственными надписями и пояснениями и который пытался продать за огромную сумму в долларах «почётному дада» Бену Хекту. Точно так же утерян его сборник 373 тайных акта дадаистского движения, несколько попыток реконструировать который он, тем не менее, предпринял после Второй мировой войны. В 1925 г. – будучи журналистом газеты «Гамбургер Абендблатт» – он организовал последний публичный дада-утренник, но во всём прочем – как никакой другой член этой группы художников-антихудожников, к которой он принадлежал, – хранил воспоминания о дада и практиковал свой личный дадаизм даже во времена господства национал-социализма и вплоть до последних дней жизни. Он умер в 1955 г. почти восьмидесятилетним – по сути, забытым – в одном баварском доме для престарелых.

Берлинские дадаисты в своих воспоминаниях портретируют его каждый на свой лад, а поскольку Обердада реализовался не только в том, что печаталось и коллажировалось, но и в своих деяниях, эти рассказы о нём есть нечто большее, нежели просто анекдоты. Франц Юнг видел в нём лишь «тренировочную грушу» Рауля Хаусмана: «Баадер совершал только те движения и говорил лишь то, чем зарядил его Хаусман».

Ханс Рихтер, наоборот, запечатлел, что Обердада с «его бесстрашным и безоглядным бунтарством <…> являл собой максимальное выражение берлинского дадаизма в период с 1918 по 1919 гг.»: «Его бунтарство располагало не только методами, но и обладало силой убеждения. Это было так, как если бы вдруг внезапный и полный разлом и крушение всего заведённого порядка стократно усилили его воображение. <…>

Он был одержимый, чья стихийность в это время и в сообществе бунтарей не только набирала силу, но и вызывала восхищение. Он был куском динамита, который подрывал сам себя». Вальтер Меринг подтверждает это ́видение и модифицирует его следующим образом: для него Баадер был «бесспорно достойнейшим, самым выдающимся <…> в нашей среде»:

«Его существо излучало тот радиоактивный флюид, эманация которого исходила от дервишей, африканских марабутов, русских старцев, польских раввинов и от пророков Иеремий, которые во власяницах, в стоптанных сандалиях бредут по болотам коррупции, по мостовой нью-йоркского Бродвея и по площади Колумба, зажав в кулаке зловещее предостережение, написанное на картонке: Страшный суд завтра, сегодня ещё не поздно обратиться!» Рауль Хаусман стоял к нему, пожалуй, ближе всех и констатировал: «Он видел всю жизнь под совсем другим углом зрения, чем рассматривают её люди разумные и порядочные, и поэтому он был вынужден атаковать эту оседлую жизнь. Философия, логика, даже эстетика не имели для него веса, ибо в основе его существа он был одним из немногих СВОБОДНЫХ людей, которые не находят места в обществе». Намекая на мистические связи Баадера с небом и землёй, которые делали его изобретателем великого – воображаемого – памятника миру, простиравшегося от мысочков его ступней до звёздного неба, Георг Гросс договаривается до безумия Баадера, инспирированного религией, безумия, которое не раз приводило его к лечению у психиатра, и до его совершенной мании величия, но делает примечательную оговорку: «В те странные времена он вряд ли отличал себя от нас, остальных дадаистов, тем более от меня». И Ханна Хёх, в конце концов, вспоминает: «Поначалу для меня были непостижимы взаимосвязи в характере этого человека и его проявления. Он был теснейшим образом связан с духом времени, реагировал безудержно, стремительно и независимо на все события, вынужденный поневоле писать письма. Письма, которые излагали его точку зрения и которые он ориентировал на кульминационную точку происходящего, будь то персоны или институции». И – становясь всё интимнее – она добавляет к этому: «Он излучал спокойствие, превосходство и человечность, которые временами давал мне почувствовать в моём отношении к Хаусману. Хаусман называл его (отнюдь не отрицательно) шуссенридским небесным посланником.

Я считала это место порождением фантазии. Теперь я знаю его: Шуссенрид, почтовый индекс 7953».

<1990>

М. Изюмская. Тот самый Баадер

Внутри берлинской группы «Клуб дада» был свой феномен – Йоханнес Баадер, экстравагантность которого была недоступна пониманию даже некоторых из членов Клуба. Самопровозглашенный Президент земного шара и Обердада[80], одна из ключевых фигур берлинского дадаизма, Баадер был почти полностью забыт с середины 20-х гг. ХХ в., а после «открытия» дадаизма в шестидесятые, когда были опубликованы первые воспоминания участников движения и исследования творчества дадаистов, долго находился в тени гения своего соратника Рауля Хаусмана.

Отзывы современников о Баадере (1875–1955) весьма противоречивы: многие из дадаистов называли Баадера «законченным идиотом», некоторые – «безобидным мошенником»[81]. Георг Гросс терпеть его не мог и считал сумасшедшим[82]. Ф. Юнг в воспоминаниях называет его «безобидным дружелюбным человеком, немного слабоумным, которого можно принять за продавца сигарет с ближайшего угла <…> Дурачок говорил то, чему его научил Хаусман»[83].

В то же время Ханс Рихтер считал Баадера «высшим выражением дада в Берлине» и «звездой первой величины», которая «закатилась так же быстро, как и взошла»[84].

В круг берлинских дадаистов Баадера ввел Рауль Хаус-ман. Они были знакомы давно, с 1905 года – ещё задолго до рождения дада в Берлине. Между ними установилось полное взаимопонимание, которое не омрачали странности характера Баадера. Напротив, Хаусман весьма высоко его ценил. В письме своему первому биографу Пупар-Льёсу он даже отмечает, что «без экстравагантной личности Обердада берлинское дадаистское движение не состоялось бы»[85].

Архитектор по образованию, Баадер в начале века был автором многочисленных надгробий и усыпальниц в стиле модерн. Он жил в постоянной нужде (хотя очень стремился к благополучию) с женой и четырьмя детьми, в настойчивых попытках найти благодетеля, который бы выделил ему сумму на содержание. Первые визионерские фантазии посетили его ещё в период работы по основной специальности: в 1906 году он стал разрабатывать проект Мирового Храма, «новой Валь-галлы» или «Нового Иерусалима», который, по замыслу Баа-дера, строиться будет 1000 лет и достигнет 15000 метров высотой. Параллельно с этим Баадер находит себя в литературной деятельности, в публицистике, печатает многочисленные тексты и обращения полурелигиозного содержания, бомбардирует чиновников разного уровня письмами с предложениями фантастических прожектов и абсурдными требованиями.

В мае 1910 года Баадер по постановлению судебного врача был признан невменяемым и с тех пор время от времени добровольно ложился в нервную клинику.

Тем не менее