Так говорил Обердада. Манифесты, листовки, эссе, стихи, заметки, письма. 1906-1954 - Йоханнес Баадер

В августе 1899 года он в первый раз угодил в сумасшедший дом. Это, разумеется, ни о чём ещё не говорит, и никого нельзя за это осуждать, но Обердада пускает свои опыты по рукам в форме романа. Публику ведь страшно интересует, когда кто-нибудь своротит с ума, плюс к тому же и религиозное надувательство – в качестве имитатора Христа: всё это просто блестяще. Нужно лишь уметь использовать конъюнктуру. Дада пришел к г-ну Баадеру, стоило тому однажды постичь, о чём идет речь, как зверь на ловца. Как говорится, «он осознал свой долг перед человечеством и безоглядно стремился к его исполнению». До той поры он должен был довольствоваться скромным жребием: воспевать Деву Марию и за то слыть меж людей идиотом – что приносило ему малый доход и вовсе не соответствовало его честолюбию и филистерской жажде славы и почёта. Правда, он пытался время от времени с помощью ловких приемов, внимания и денег своих соратников вплыть в поле библейского магнетизма, но это ему не удавалось. С переменным успехом он играл роли статистов у Хагенбека в Гамбурге, в каком-то магдебургском строительном и кредитном банке. Он поразил мир предложением выстроить новую вавилонскую башню. Мы попеременно видим его в роли пророка, знахаря и монаха с кружкой для подаяний. Он был близок к голодной смерти, пока однажды дадаизм не предоставил ему возможность осуществить свои планы размеренной и прочной жизни. С дадаизмом он в некотором смысле спустился на землю. Ангельскую бутафорию, гром Зевеса и макияж Христа можно было приберечь на всякий случай (ведь резервы рекламы не могут быть слишком велики). Баадер не имеет к дадаизму никакого отношения: ни в его зарождении, ни в полновесном представлении дадаистской идеи. Баадер навсегда остался пастором и прожектёром, стремящимся улучшить мир, то есть, по существу, хотевшим улучшить свое собственное положение. Дада безрассудно противостоит всякому изменению мира; идеи и предметы для дадаистов только символы. Баа-дер – лишь клещом вцепившийся в церковность мещанин; он постоянно пытался с помощью дадаизма заплатить за квартиру или купить нижнюю юбку жене. Этот человек, уже вступивший в осень своей жизни, предпринял попытку сделать из дада ольденкоттовский пасторский табак. Он принёс с собой атмосферу «на четверть часика». Дада, напротив, имеет всемирный характер, дада – продукт международных гостиничных фойе, дада чувствует себя как дома на Севастопольском бульваре, на Кайе Ареналь или на Унтер ден Линден. Было почти трогательно глядеть, как этот «президент Вселенной», этот пророк и аскет пытался подладиться к тенденциям дада тем, что мыл себе уши и подстригал ногти. Несмотря на все усилия, это ему не удалось. Дадаизм окончательно и бесповоротно оставил этого шута позади. В своей нужде и своём фанатизме («ты призван излечить мир») он сам объявил себя Обер-дада – из холопских воззрений своего тёмного происхождения, согласно которым, если несколько человек занялись совместным делом, то откуда-то из угла за ними должен надзирать унтер-офицер. Честолюбивая мания везде представать верховным дада и заправилой всего, чудовищный страх отстать, упустить очередной шанс и умереть мрачным упрямцем, не успев реализовать своих знахарских планов даже в отношении своего кармана, сделали из него невыносимую смесь святоши и буржуа. Он блефовал собственно из неуверенности, экстатик пустой мошны, кентавр шута и дельца. Он старался увесистыми, как тёсаный камень, словами и ритмами бесконечности притянуть небо к земле, чтобы дать публике за высокий тариф небывалое представление, но он никогда не был полезен дадаизму даже в самых малых практических вещах.

Он шёл навстречу тому сорту публики, которая приравнивала дадаизм к сумасшествию. Эдакий Курт Швиттерс, стриженный под мессию, мозги дилетанта в космических трусах. Свой главный удар против дада, которым он рассчитывал одновременно разделаться со знаменитыми вождями Хюльзенбеком и Хаусманом, он предпринял в Праге, на большом дада-турне, когда он за полчаса до начала представления перед тремя тысячами человек пустился в бега, прихватив с собой рукописи.

Этот подлый акт отчаявшегося беглеца, для которого простейшие правила товарищества стоят ниже принципов своей выгоды, должен был подвергнуть Хаусмана и Хюльзенбека (которые, по мысли Баадера, не могли провести программу вдвоём и без рукописей) ярости публики, разогретой длительной и интенсивной рекламой. Причины такого образа действий объясняет тот факт, что Обердада везде, где бы ни появлялся, тотчас бывал разоблачён как подмастерье портного. Кроме того, в Теплице (где состоялось последнее представление), в борделе, совсем уж против своей воли и морально сопротивляясь, он просадил деньги, на которые собирался заплатить за квартиру и купить нижнюю юбку жене. Эти обстоятельства вызвали в душе псевдомессии и президента такую пустоту, сущий cavum cranii, что он подхватил под мышку свои бороду, молитвенник и потливые ноги, чтобы поменять Прагу на Берлин. Ко всему этому примешивалось небеспочвенное опасение, что представление в Праге могло бы закончиться, как уже случалось (к примеру, в Дрездене), большой потасовкой, в которой он мог расстаться с жизнью, не успев разжиться мандатом на Воскресение.

И вот он мёртв. Мир его праху! Да здравствует дада! <1919>

Рауль Хаусман. Йоханнес Баадер – ОберДада

Йоханнес Баадер, рождённый 22 июня 1876[50] в Штутгарте, остроумный и псевдологичный мономан[51], всю свою жизнь считал себя на облака вознесшимся Иисусом Христом. Людей недальновидных и малоодаренных это отталкивало[52], но я, между тем, уяснил, что ради идеи он был способен пробить лбом стену. В силу своего природного чудачества, сочетавшегося с исключительно практичным складом ума, он был подходящим человеком для ДАДА.

В 1917 году Баадер решил выставить свою кандидатуру на пост депутата рейхстага в Саарбрюкене, чтобы представить там наши идеи[53]. Разумеется, он провалился, но затея была свежей и, в принципе, самой по себе ДАДАистской.

В июне того же года мне, Францу Юнгу[54] и Йоханнесу Баа-деру стало ясно, что безмолвному оцепенению масс пора положить конец.

Франц Юнг выдвинул этот лозунг, я должен был сформулировать план действий. Я сказал себе, что сложившейся ситуации всеобщего повиновения требуется встряска. Руководствовался я следующим:

Каждый человек – это компромисс между собственной волей и внешним авторитетом. Нужно попытаться подчинить авторитет собственной воле. И одержимый вроде Баадера представлялся мне олицетворением этой идеи.

Я и Баадер шли по окраинам южного Берлина, где в то время жил Юнг, и я сказал ему: Всё это будет твоим, если сделаешь, как я скажу. Епископ Брауншвейгский не признал тебя, за это ты осквернил его церковь – это не компенсация.