Так говорил Обердада. Манифесты, листовки, эссе, стихи, заметки, письма. 1906-1954 - Йоханнес Баадер

понял, что только что увидел величайшего танцора всех времён и народов». Вот о чём говорилось в статье. Всё это меня необычайно заинтриговало и побудило к знакомству с этим человеком. Позже мне неоднократно доводилось видеть, как Хаусман танцует, и я считаю, что танцует он потрясающе. Он объяснил мне, как важен его танец, благодаря чему впоследствии я стала много танцевать. Хаусман говорил мне, что для него танец лежит в основе всего искусства, что это первейшая форма художественного самовыражения. «Всё начинается с танца, – любил повторять он, – движения формируются задолго до слов и даже до музыки, потому что танец сам по себе наполнен музыкой».

Танцевал он всегда под единственный аккомпанемент – собственную музыку, которая, кстати, как нельзя лучше подходила к создаваемому образу. Он мне говорил: «Когда стоишь там, то оказываешься не внутри пространства, а вне его, ты не на земле, но в то же время и не за её пределами, и именно в тот момент начинается творчество; в твоих силах создать стены и границы твоей вселенной». Это ещё один пример того, о чём я уже говорила: для него все формы художественного самовыражения были тесно взаимосвязаны (в данном случае речь идёт о соединении танца и архитектуры или даже о каком-то всеобъемлющем построении мира). Звучит это, возможно, странно, но если бы Вы видели, как он танцует, Вы бы поняли, что я имею в виду. Возникало впечатление, что он создаёт вокруг себя свой мир: невидимый, но отчётливо и безусловно ощутимый. Меня это восхищало, и, в сущности, именно в этом он достиг наивысшей степени выразительности, полноты. В этой области ему удалось достичь большего совершенства, чем в фотографии. С технической точки зрения это, можно сказать, его самое яркое достижение.

Где-то в 1935 году Мохой-Надь[48] приехал в Лондон. Мы столкнулись с ним на улице, и он сказал: «Как я рад Вас видеть! Не знал, что Вы в Лондоне. А где Рауль?». Я ответила ему, что мы с Раулем расстались уже довольно давно, и что, кажется, он живёт во Франции. Тогда он произнёс: «Как Вы могли так поступить? Вы же знаете, что ему нужна поддержка. Неужели Вы не понимаете, что он великий художник, который сам себя уничтожает? Так же, как тогда он уничтожал свои чудесные картины, сейчас он уничтожает всё, что делает. Но самое страшное – это то, что он уничтожает себя. Ведь он добился идеала в таких видах искусства, которые не оставляют следов. Взять хотя бы его танец: сегодня вы его видите, а завтра от него ничего не останется. Невозможно сохранить то, что он делает, и в этом выражается его истинное существо. Да, так и есть».

Хаусман прекрасно это осознавал, так как сам неоднократно говорил мне то же самое. Аналогичным образом обстояли дела и с его романом, который не содержал ни одной истории как таковой, но при этом от него исходила невероятная жизненная сила.

Мохой-Надь сказал мне ещё нечто удивительное: «Ман Рэй[49] и я считаемся первыми фотографами-модернистами в мире. Я же всему, что умею, научился у Рауля».

Хаусман уничтожал многое, но только не свои фотографии: однажды он объявил, что закончил проявку трёх тысяч моих портретов. «Боже мой, – сказала я, – я и понятия не имела, что их так много!» Я, кстати, не знаю, где они все сейчас, у меня осталось не больше двадцати штук.

Мне помнится, я их видел. Они великолепны.

Он делал фантастические снимки. Их текстура напоминала работы русских кинематографистов. На этот счёт у Хаусмана тоже была своя небольшая теория: «Мы “микроскопируем” мир, – говорил он. – Вот в чём заключается искусство фотографии. Я хочу снимать крупным планом траву, тараканов, текстуру волоса, песка, воды… а не большие искусственные объекты – в них нет ничего стоящего для современной фотографии…»

Приложение 2

Х. Бауман <Р. Хюльзенбек>

Об одном дадаистском частном деле

Когда Хуго Балль, Тристан Тцара и Рихард Хюльзенбек весной 1916 года в Цюрихе основали дадаизм, они не могли предвидеть, что спустя некоторое время их идеей завладеет один пронырливый пройдоха, завсегдатай сумасшедшего дома, для того, чтоб извлечь из неё капиталец для своих мелкотравчатых целей. В марте 1918 года Рихард Хюльзенбек устроил первый вечер дадаистов. Этот вечер был, собственно, мероприятием поэтов Макса Херрман-Нейссе, Теодора Дойблера и Ханса Генриха фон Твардовски, специалиста по докладам и дамским сердцам, позже, к сожалению, обретшего некоторый вес в обществе. Г-н Хюльзенбек перед началом чтения разъяснил, что предлагаемые стихи следует понимать как пропаганду нового движения, дадаизма, как принесение присяги ему. Поднялся большой шум, так как поэты Херрман и Дойблер скорее согласились бы на плаху, чем признали бы дадаизм. На следующий день они поместили в газетах свой протест, привлекший всеобщее внимание. Разговоры о дадаизме тотчас охватили печатные издания, занимая там целые полосы, и за короткое время обошли прессу всей Германии. В это время Йоханнес Баадер, позже Обердада и президент Вселенной, был ещё архитектором, или подмастерьем портного, или учеником цирюльника, словом, буржуазным шутом, занимавшимся в берлинском пригороде тем, что стряпал дневники и призывы к человечествам и прочим воображаемым персонажам. Своей всеобщей известностью немецкий дада обязан монументальному вечеру, данному Хюльзенбеком, Хаусманом и Гроссом в апреле 1918 года в зале Берлинского Сецессиона. Пресса вышла из берегов, как море в новолуние, некоторые критики, например господин Каудер (мелкий писака из еженедельного приложения к «Берлинер Цайтунг»), разъярились до белого каления.

Это было прекрасно. Как господин Баадер пришёл к дадаизму, он не знает и сам. В своей книге «Обердада», представляющей собой расправленную в церковных ритмах мюнхгаузениаду, которая должна быть его жизнью, он желает доказать, будто дадаизм был основан им в 1896 году в Цюрихе, когда он чем-то там занимался и над чем-то там работал. Он распевает об этом как нализавшийся органист («чёрная туча, лежащая над озером – солнце-фейерверк, горящее над кабаре Дада»); большую роль играют высшие силы, предопределение, ангелы: наш господин уже овладел всем тем репертуаром, с помощью которого он, натянув дадаистскую маску, надеялся хорошенько постричь купоны. Нужно сразу уяснить себе, что эта личность Баадер, державшая речь в храме, разбрасывавшая дадаистские рекламные листки в Национальном собрании и имевшая кроме того внешность швабского пастора или мещанина, – во флёре богоизбранности рассчитывает обстряпать небольшие гешефты. В одном письме своему отцу от 11 августа 1899 года у него примечательно проскальзывает:

«довожу до сведения божественную тайну… ведь ибо если я требую