Так говорил Обердада. Манифесты, листовки, эссе, стихи, заметки, письма. 1906-1954 - Йоханнес Баадер

он чем-то напоминал Риббентропа (Иоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел Третьего Рейха), а Риббентроп выглядел как этакий типичный виноторговец. Знаете, примерно так можно описать Швиттерса, но у него был очень задумчивый вид, который придавал ему некую отрешённость, как у манекена. На самом деле он жил в каком-то своём воображаемом мире. Собственно, больше о Швиттерсе я Вам ничего не могу рассказать.

Давайте теперь поговорим о Хаусмане. С Ханной Хёх Хаус-ману необыкновенно повезло, правда, и жизнь она ему порядком отравила. Женщиной она была очень властной и хотела, чтобы он целиком принадлежал ей, а он не мог жить в моногамных отношениях. Если он не был влюблён в десять женщин одновременно, то весь мир виделся ему в чёрном цвете. К тому же он по-настоящему верил в свободную любовь и поступал, по сути, всегда как ему заблагорассудится. Первая жена была намного его старше. Она была во всех отношениях приятным человеком: сама она никаким творчеством не занималась, но хорошо понимала его нужды. Она позволяла ему делать всё что угодно, и когда Ханна Хёх заявила о своих правах на него, она его отпустила. Он ушёл от неё на десять лет, несмотря на то, что у них был ребёнок, которого она воспитывала сама.

У него был ребёнок от первой жены?

Да.

С Ханной Хёх связан очень странный эпизод в жизни Хаус-мана. Он мне рассказывал, что хотя он ни к кому, кроме неё, не испытывал таких сильных чувств, ему никак не удавалось сочетать жизнь с ней и работу, потому что она занимала все его личное пространство.

Я считаю, что Хаусман олицетворял дадаизм, потому что он был всесторонне одарённым человеком. По образованию он классический художник: его отец, художник-оформитель, расписывал, помимо всего прочего, потолок ратуши в Гамбурге, и молодой Хаусман ему помогал. То есть наряду с академическим образованием он блестяще владел практическими навыками.

Но больше всего поражала его уникальная способность к танцу – об этом я Вам расскажу чуть позже. Кроме того, он писал. Вообще-то, сколько я его помню, он всегда писал. Он работал над романом[46], и уж не знаю, закончил ли он его в итоге – скорее всего, нет. И этот роман, как и всё остальное, наверняка представлял собой нечто совершенно оригинальное. Но давайте вернёмся к живописи. Когда он отошёл от академической живописи и стал дадаистом Хаусманом, самым интересным мне виделось его естественное стремление объединить два направления в искусстве. Швиттерс и Баадер тоже сочетали живопись с некоторыми графическими элементами. Хаусман и Швиттерс комбинировали живопись с музыкой и литературой. Всегда предполагался некоторый синтез, который особенно хорошо удавался Хаусману, поскольку мастерства ему было не занимать.

В тот период, когда я с ним познакомилась, он уничтожал все свои картины.

Он писал много картин?

Он много рисовал карандашом и пастелью. Однажды он нарисовал мой портрет. Я сидела и читала и не заметила, как он начал делать зарисовки пастелью. Лишь потом я увидела, что он скомкал какую-то бумагу и бросил её в мусорную корзину. Когда он вышел из комнаты, я достала из корзины этот листок. И хотя он был немного мятый, рисунок всё ещё можно было разглядеть.

Вы его сохранили?

Он у меня дома. Это всего лишь набросок, но он свидетельствует о таланте этого человека. Хаусман особенно гордился своей «Пра-сонатой»[47], которая представляла собой смесь пантомимы, музыки и поэзии. А позже он придумал уникальный способ самовыражения: он выключал все светильники, кроме одной лампы, садился прямо под ней и запрокидывал голову. Тело его оставалось полностью неподвижным, а лицо танцевало. При этом он пел какую-то странную песню: ритмичную, но без слов. Я не смогу изобразить это действо, но оно производило удивительное впечатление… Он носил монокль (не из щегольства, а потому что совершенно ничего не видел одним глазом). Другой глаз видел прекрасно, и в монокле он мог выполнять очень мелкую работу, но когда он исполнял танец лица, то монокль снимал. Чего только он со своим лицом не вытворял! Наблюдать за этим действом можно было часами, оно никогда не казалось однообразным и не приедалось. Стоит сказать, что когда я с ним познакомилась, мне было восемнадцать лет. Обворожительным он мне никогда не казался. Наоборот, он вызывал во мне отвращение, но в то же время я как будто была одержима его талантом. И это ощущение оставалось неизменным.

Но однажды мне надоело, и я пришла к заключению, что даже величайший из гениев не имеет права быть таким эгоистом и тираном, и я просто-напросто ушла от него. Я хочу лишь подчеркнуть, что я восхищалась его творчеством совсем не потому, что была слепо в него влюблена. Напротив, я испытывала по отношению к нему враждебность, отторжение и всегда очень скептически оценивала его работу.

Его талант пленил меня против моей воли, это просто невероятно.

Я расскажу Вам о нашем с ним знакомстве. В доме одного врача, известного своими левыми политическими взглядами, часто собирались большие компании. Там я встретила молодого человека, который мной немного увлёкся. Этот юноша мне сказал: «Вы непременно должны увидеть Хаусмана. Я знаю, что дадаизм – это вчерашний день, но Хаусман – человек уникальный», и он показал мне одну статью. Я сейчас Вам её вкратце перескажу: «В разгаре светской вечеринки хозяин произнёс: “Внимание! Свершилось невозможное: я уговорил Хаусмана станцевать для нас”. (Поскольку я тогда ещё не была лично знакома с Хаусманом и не имела ни малейшего представления о его танцевальных талантах, я не поняла, что речь идёт о том самом Рауле Хаусмане. Я подумала, что это какой-то танцор, о котором я никогда раньше не слышала.) Присутствующие потеснились. На середину комнаты вышел мужчина атлетического телосложения, снял рубашку и предстал перед всеми в одних длинных, широких брюках. Он снял свой нелепый монокль, огляделся и попросил стул, который ему тотчас же принесли. И тогда он начал «танцевать». Впрочем, это слово не совсем подходящее. Это не было похоже ни на один из танцев, которые мне до тех пор доводилось видеть: ни в Индии, ни на Бали, ни у негритянских народов, и уж во всяком случае, такого не было в Европе. Он открывал и закрывал глаза, словно возводил какую-то конструкцию. Его движения не были ни красивыми, ни уродливыми – они будто рассказывали странную историю, и всё в нём двигалось: лицо, глаза, пальцы. Этим танец немного походил на балийские танцы. Когда он закончил, воцарилась полная тишина, и я