Так говорил Обердада. Манифесты, листовки, эссе, стихи, заметки, письма. 1906-1954 - Йоханнес Баадер

в то время вертолётов ещё не было. Тогда он позвонил в авиакомпанию и попросил отвезти его в Тюрингию и высадить посреди поля. Они согласились. Представьте себе, все «участники конгресса» стояли огромным кругом. Иисусы – в центре, за ними их «болельщики», толпа, зрители, и вдруг все задрали головы и увидели его, Баадера, спускающегося с неба. Он приземлился, повернулся к ним. И тут они посмотрели на его лицо и обомлели!.. Я помню, как он всё время рассуждал о подобных вещах, а я не знала, как реагировать. Я не могла понять, шутка ли это в дадаистском духе, или в глубине души он сам начинал принимать себя за Иисуса. Я не знаю. Он почти всегда висел на волоске от срыва…

Кроме того, я виделась с ним два или три раза, когда он приезжал в Берлин. Но каждый раз он был на грани депрессии и, соответственно, настойчиво пересказывал каждый свой шаг, начиная с момента последнего приезда. Это очень утомляло – если, к примеру, он приходил в два часа дня, то мог дотошно, без перерыва говорить до четырёх часов утра. При этом он никому не позволял выходить из комнаты, нельзя было даже приготовить поесть, потому что любое действие прерывало его рассказ.

Однако ничего важного он не говорил, за исключением одной очень любопытной мысли, к которой он возвращался вновь и вновь. Я даже несколько раз осмеливалась переспросить его, и он подтверждал свои слова. Вот эта мысль: он считал, что он умер, причем умер давно. Напомню, что Хаусман уже рассказывал мне, как и когда Баадер умер и как очнулся сразу после своей смерти и обнаружил, что не только ничего не изменилось, но что и все умершие были среди нас. Например, когда он приезжал к нам в Берлин, он говорил: «Я ездил в Штеглиц по делам, – Штеглиц – очень оживлённый торговый район, в котором он раньше жил со своей семьёй, – там столько народа, что совершенно невозможно перейти главную улицу». По наивности я попадалась в ловушку и спрашивала: «Почему же на главной улице Штеглица так много людей, ведь сейчас не Рождество и не Пасха?». Тогда он смотрел на меня и говорил: «Улица заполнена не живыми, а мёртвыми. Поверьте, их столько, что едва удается перейти через дорогу». Его откровенно раздражало то, что кто-то мог его не понять и переспрашивал.

Эти поездки в Берлин заметно изматывали его – он уставал от дороги, был напряжён и далеко не так интересен и остроумен, как в Гамбурге.

Он постоянно рассказывал, что умер, то есть умер духовно?

Да, но никто не понимал, как он мог умереть, если он по-прежнему был с нами, таким же, как и раньше, из плоти и крови, носил обычную одежду…

Но он уже раньше переживал свою смерть?

Да, он уже умирал. Я точно знаю, как он умер – эту грандиозную сагу Баадера рассказал мне Хаусман. Ещё до того, как я познакомилась с Баадером. Между прочим, Хаусман говорил мне, что Йоханнес Баадер – Обердада – был на самом деле единственным настоящим дадаистом.

Хаусман прямо так и сказал?

Да. Он говорил: «Все мы очень умные ребята, может даже, чересчур умные, но он, он был сумасшедшим, по-настоящему сумасшедшим. Поэтому он всё делал по-дадаистски, а мы его к этому подтолкнули, мы его спровоцировали. Мы манипулировали им, а он безоговорочно верил в то, что делает». Но не стоит думать, что он был дураком, так как не понимал, что является объектом интриги, что им манипулируют. Перед тем как стать Обердада – то есть прежде чем сойти с ума – он был очень известным архитектором.

Да, талантливым архитектором.

Хаусман говорил, что в его искусных архитектурных чертежах уже тогда чувствовался талант художника. У него было всё: красота, ум, способности, успех. Он был женат, у него были дети, а потом он ни с того ни с сего начал вести себя странно и перестал работать. Очевидно, у него началась депрессия. Его семья была вынуждена выживать за счёт писательской деятельности его жены. Хаусман считал, что она была ничем не примечательным человеком. Она была очень требовательна – настоящий специалист по феминистическим движениям – и писала брошюры феминистического толка. Впрочем, семья их жила не столько за счёт её писательства, сколько за счёт того, что она присматривала (или делала вид, что присматривает) за детьми на дому. Происходило это так: по утрам молодые мамы приводили к жене Баадера своих детей – всего около десяти-двенадцати малышей – а она сажала их на горшки и шла сочинять свои брошюры, забыв о детях до самого вечера. Так что в любое время дня, придя к Баадеру, можно было увидеть с десяток малышей, барахтающихся на горшках.

Поначалу Баадеры жили в квартире где-то в Штеглице, как они говорили, в английском «домике».

В пентхаусе?

Не совсем. У них была квартира на верхнем этаже.

Когда Баадер начал сходить с ума и перестал работать, он познакомился с дадаистами и с Хаусманом. В ранней молодости Хаусман женился и жил в Штеглице со своей первой женой. И как раз в Штеглице Баадер и Хаусман впервые встретились. С первого же мига знакомства они очень понравились друг другу, между ними проскочила искра, и Баадер сильно увлекся дадаизмом. Хаусман утверждал, что Баадер был очень умён, но что он очень быстро потерял способность отличать нормальное от ненормального, иными словами, он дал полную волю своей бурной фантазии. И в то же время он прекрасно понял суть дадаизма и даже в момент провозглашения войны раздавал листовки. Это ведь он тогда разбрасывал листовки, стоя под куполом Рейхстага. Он занимал очень активную гражданскую позицию.

Какие листовки?

Антивоенные.

Он также сыграл главную роль в эксцентричном дадаистском спектакле, поставленном в Штеглице, после которого нам пришлось уехать из этого мелкобуржуазного района. Однажды дадаисты нашли какой-то магазин, который сдавался в аренду. Они сняли этот магазин и убрали всё из передней комнаты и из подсобного помещения.

Из подсобки можно было попасть в третью комнатушку. Они купили или взяли напрокат алый бархатный занавес и повесили его перед входом в эту последнюю комнату. Там они поставили роскошный красный диван, и кроме дивана в комнате не было больше ничего. Затем на этом диване расположился Йоханнес Баадер в совершенно голом виде. Единственным украшением была его шикарная борода. Тем временем кто-то (ни Хаусман, ни я не помним кто, но скорее всего, Джон Хартфилд[42], поскольку