Вся в мать - Сьюзан Ригер

– Лайла уходит, потому что все главные редакторы должны уходить на пенсию в шестьдесят пять лет. Я последую за ней через пару месяцев. Мы отлично поработали, а новый главный редактор заслуживает и нового издателя, не такого, который непременно станет сравнивать его с блестящей предшественницей, как сделаю я. – Он помолчал. – Газеты повсюду умирают, даже крупные городские газеты, жертвы съеживающихся рынков и жадных инвесторов-владельцев, ковида и, конечно, Интернета и социальных сетей. Как же The Globe ухитрился избежать такой участи? Благодаря Лайле. Размахивая морковкой и палкой, она втащила нас, особенно меня, в двадцать первое столетие. Я в те времена жил памятью об Уотергейте и наслаждался нашим славным прошлым.

За годы моей работы издателем в The Globe произошли четыре вещи, которые можно считать важными достижениями. Во-первых, диверсификация сотрудников: у нас появились женщины и репортеры с другим цветом кожи. Теперь у нас сорок процентов репортеров составляют женщины, их около трехсот. Двадцать два процента приходится на людей с другим цветом кожи, а когда Лайла стала главным редактором, их было только два процента. Во-вторых, газета стала приносить доход, выходя в интернете. У цифрового Globe теперь более трех миллионов подписчиков. В прошлом месяце зарегистрировано семьдесят пять миллионов уникальных посетителей. В-третьих, репортажи о борьбе с пандемией ковида из отделения интенсивной терапии в Университете Джона Хопкинса. The Globe перевел сотрудников на работу из дома, что, к моему удивлению, стало огромным успехом. В-четвертых, расследование Уэббгейта и свержение президента, что принесло нам Пулитцеровскую премию и премию Джорджа Полка, а также благодарность всей страны. – Дуг поднял бокал. – За Лайлу Перейру, неукротимую, несравненную, незабываемую. Моего друга и коллегу. Такую, как она, мы больше не встретим.

Тут встала Лайла.

– Теперь послушайте меня, – сказала она. – Наша главная задача – освещать работу колбасной фабрики, которая именует себя правительственным аппаратом. Вот почему The Globe находится под защитой Первой поправки. Мы перестанем заслуживать такую защиту, если не будем делать нашу работу. – Она обвела взглядом собравшихся. «Пираты» усмехались, понимая, в чем дело, и ждали продолжения. – Так вот, сообщаю для любопытных. Недавно я слышала, что Фредерик Малколм, судья Верховного суда США, возможно, летал на частных самолетах в Палм-Бич, Палм-Спрингс, на остров Киава, в Сент-Джон, Мауи, Ист-Хэмптон, Ниццу, Агадир. Все это курортные места. Вероятно, он посещал там местные суды. Возможно, останавливался в очень дорогих отелях или виллах, арендованных владельцами самолетов. Он никогда не отчитывался о своих расходах. Вот мое последнее задание, прощальный выстрел. Вы все трудились замечательно. Без вас я ничего бы не смогла сделать.

После седьмого банкета Джо попросил пощады.

– У тебя больше прощальных туров, чем у Сары Бернар.

Лайла кашлянула и кивнула. Джо покачал головой.

– Что-то у тебя долго не проходит кашель. Целый год. Это у тебя не бронхит. Прошлой весной я просил тебя показаться доктору. Тебе нужно сходить на прием. Ты так выкашляешь свои легкие.

– Затянувшийся ковид, – отмахнулась она. – Мокрота и слизь.

Лайла никогда не посещала врачей для регулярной проверки здоровья, только для вакцинации.

– Я верю в профилактику заболеваний, а не в их лечение, – говорила она. Когда она в последний раз проходила медицинский осмотр по страховому полису компании Globe, врач сказал, что у нее преддиабетическое и предгипертензивное состояние, и хотел назначить ингибиторы глюкозы и статины. «У меня еще и предсмертное состояние, – сказала она ему. – Что вы мне пропишете от него?»

– Хорошо бы ты показалась доктору, – повторил Джо.

Через неделю, кашляя кровью, Лайла пошла к доктору Джо. Диагноз был суровым. У нее обнаружили мелкоклеточный рак легких четвертой стадии с метастазами в печени и мозге.

– Жалко, что ты не показалась врачу раньше, – огорчился Джо.

– Если бы я пошла тогда, когда ты советовал, я бы получила тот же диагноз и у меня бы не было этих последних беззаботных месяцев.

– Что тебе рекомендуют? – спросил он.

– Химио- и иммунотерапию, – ответила она. – Я сказала им, что хочу получать только паллиативную помощь. Метастазы доберутся до моих костей, если уже не добрались. Без лечения я умру через два или три месяца. А с ним я, возможно, протяну еще три-четыре, привязанная к аппаратам в отделении интенсивной терапии. – «Он был бы готов держать меня живой, даже если бы я была мозгом в банке», – подумала она. – Клара говорит, что с четвертой стадией нет смысла проходить интенсивную терапию. По ее словам, они будут делать все, что придет им в голову, чтобы не дать мне умереть. У меня испортятся почки, и я не успею опомниться, как окажусь на диализе. А при раке легких еще и на вентиляции. – Лайла покачала головой. – Вот почему я никогда не ходила к докторам. Я не могла найти такого, который не считал бы смерть врагом.

Совет Клары не изменился, но она была убита горем.

– Я не могу вынести это, – сказала она Джо по телефону. – Мы прокляты. «И спасся только я один, чтобы возвестить тебе»[50].

До последнего месяца Лайла днем гуляла с Дугом в парке Калорама. Джо с облегчением отдыхал от забот. Он был сражен горем. Последние несколько лет были чуть ли не самыми благополучными в их семейной жизни. Ничего не обсуждая, они снова сблизились. Никому из них не было интересно ворошить прошлое. «Пролитое молоко», – сказал Джо Лайле. Они переехали в более просторную квартиру с пятью спальнями, чтобы к ним приезжали все дочери, а в перспективе и внуки, и наняли декоратора.

С уходом на пенсию Лайла изменилась насколько могла, но сильнее, чем ожидал Джо. Она приезжала домой к ужину как минимум три вечера в неделю; по воскресеньям они ходили в кино. Она прикидывала, не купить ли ей на пенсии маленькую городскую газету.

Джо продолжал юридическую практику. Подумывал о том, чтобы научиться играть в гольф. «И белые тапки купишь?» – смеялась Лайла. Вместо гольфа он стал брать уроки фортепиано и вполне успешно. Когда-то в юности он умел играть, но все забросил после колледжа. Теперь он часто играл для Лайлы вечерами Берлина и Сондхайма. «Музыку я люблю за непроизнесенные слова, – говорила она. – Классическая музыка активирует мои нервные окончания».

Дуг тяжело переживал известие о том, что Лайла скоро умрет.

– Ты была моим другом больше двадцати лет, моим ближайшим другом, любимым другом, – сказал он на одной из их последних прогулок. – Я даже не хочу думать о будущем, где я останусь без тебя. Я чувствую себя обманутым. Тебе всего лишь шестьдесят пять. Я-то был уверен, что мы вместе