Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

нас. Дарюс совсем вжался в стену, глаза у него сделались круглые и огромные, как у собаки из сказки «Огниво». То есть на самом деле физически его глаза оставались, какие были, но мне на миг показалось, что они стали больше, чем его голова.

«Ты тоже вспомнила про войну? – спросил Дарюс. – Так получается, война действительно есть?» Зося заревела, как маленькая, а я сказал: «Успокойтесь. Нет никакой войны. Вы что, историю не учили? Войн в Европе уже больше ста лет не было. На других континентах утихомирились сильно позже, но всё равно с окончания последней войны прошло почти пятьдесят лет». Дарюс обрадовался: «Да, это я тоже помню! Просто не знаю, что правда, а что нет. Боялся, что всё хорошее я сам выдумал. Такая защитная реакция психики, например».

Я подумал: «И у меня, наверное, защитная реакция психики». И внутренне рявкнул на себя: «Ну уж нет! Всё что мне нравится – правда. А что не нравится – вымысел. Зосе не надо в офис, Дарюс не пьяница, войн не бывает, это безумие. Не может быть рядом с нами войны!» А вслух я сказал: «Это всё инсталляция. Гадская хрень. В жизни ни на кого не жаловался, но теперь сто процентов пожалуюсь. Потребую разобрать инсталляцию. И вывезти по частям на разные свалки, чтобы точно-точно больше ни на кого не подействовала. Даже ради искусства нельзя так мучить людей».

Зося перестала реветь и сказала: «Пошли отсюда на улицу. Хватит с нас». Помогла Дарюсу подняться с пола и торжествующе воскликнула: «От тебя не несёт перегаром. Значит, ты не алкаш! И всё остальное тоже неправда. Ура!»

Дарюс сказал: «Вот понимаешь. У меня были странные мысли, что надо бы выпить. Я даже нащупал флягу в кармане, открыл, понюхал, мне не понравилось. А потом я вспомнил, что в жизни не пил ничего крепче сухого вина. Но теперь у меня этой фляги нет. Хотя…»

Он ощупал карман, почти беззвучно охнул: «Ой, мама!» Объяснил: «Фляга появилась и снова исчезла. Прямо у меня на глазах. То есть прямо в руках».

«О боже, – вздохнула Зося. И повторила: – О боже». Я её крепко обнял. Дарюс буркнул: «Сто раз уже говорил, мне неприятно смотреть, как вы обжимаетесь. Я, а не ты Зосин муж». Мы хором спросили: «Чего-о-о-о?!» – потому что это было уже вообще ни в какие ворота. Хуже офиса и войны. Дарюс страшно смутился: «Ребята, простите. Говорю же, я чокнулся. Я просто псих!»

«Псих ненормальный», – согласилась Зося. А я напомнил: «На улицу надо срочно нам всем!» Мы вышли из зала в коридор. В коридоре было темно, но я помнил, в какой стороне лестница. На всякий случай включил в телефоне фонарь, подсветил. Однако лестницы не было. Ладно, направление я мог перепутать. Но лестницы не оказалось вообще нигде. Мы несколько раз обошли коридор и не нашли ни намёка на выход. Я даже ощупал стены – вдруг там потайная дверь. Но дверь была только одна: в зал, где нас ждала чёртова инсталляция. Возвращаться туда – ну уж нет! В коридоре я, по крайней мере, точно знал, что мы – это мы, наша жизнь – это наша жизнь, а вымысел – это вымысел. Точка. Вообще неважно, какие глупые мысли притворились воспоминаниями и крутятся в голове. Скорее всего, мы просто уснули из-за света и музыки. Ну или уснул только я один. Тогда вообще хорошо, Дарюс с Зосей скоро спохватятся, найдут и разбудят меня. А если спим все мы трое, тоже не страшно. Галерея закрывается в девять, сотрудникам надоест сторожить наши куртки, и они пойдут нас искать.

Зося сказала: «Я больше так не могу». Села на пол и не заплакала, а замолчала, уставившись в мутную коридорную тьму. Это было гораздо хуже, чем если бы она закатила истерику. Как будто Зося почти умерла. Не вся, а какая-то часть, но самая важная. Мы с Дарюсом сели рядом и оба её обняли. И правильно сделали, потому что какое-то время спустя Зося очень тихо сказала (или очень громко подумала): «Мальчишки мои хорошие, что бы ни оказалось правдой, я вас обоих ужасно люблю».

И тут я вспомнил по странной (но не для повара!) ассоциации: «люблю – котлеты». У меня два этих понятия связаны накрепко, навсегда. Я сказал: «У меня в рюкзаке котлеты и булки. Надо устроить пикник». Зося рассмеялась, явно с ноткой истерики в голосе, но это нестрашно: раз смеётся, значит, жива. Дарюс спросил: «Ты серьёзно?» Я улыбнулся: «Дарька! Такими вещами не шутят. По крайней мере, не я».

Мы сидели на полу в коридоре и ели котлеты. Я их взял не особенно много: был уверен, что мы захотим поужинать в ресторане, поэтому каждому досталось всего по две. Булка оказалась одна, но большая, мы её разломали на три куска. Это было очень странно, конечно – потеряться в небольшой галерее и так долго бродить по тёмному коридору, что пришлось устроить привал. Дарюс сказал: «Твои котлеты – новое слово в психиатрии. Можешь стать народным целителем, кучу народу спасти». Зося, вытирая руки салфеткой, подтвердила: «Лично я уже настолько спаслась, что поняла, где здесь лестница. За той колонной с пожарным щитом. Как мы её не увидели? Ай, ну да, мы же бредили под воздействием инсталляции. А от котлет бред прошёл». Я молчал, потому что боялся заплакать, если хоть слово скажу. Причём не столько от облегчения, сколько от запоздалого горя. От бесконечной жалости к тем несчастным дуракам, в которых мы почти превратились. И от страха, что какая-то часть меня навсегда там осталась. Хотя это всё-таки вряд ли. Котлеты я точно ел всем собой.

«Вставай, пошли вниз», – сказала мне Зося. А Дарюс помог подняться, я не просил, он сам почувствовал, что мне нужна помощь, вот что значит хороший ветеринар. В критических ситуациях ему ничего говорить не надо, Дарюс всё понимает сам.

Когда мы забирали куртки из гардероба, я вспомнил, что собирался пожаловаться. И сказал гардеробщице: «Инсталляция на втором этаже крутая, но на людей очень плохо действует. Я бы к ней зрителей не пускал». Девушка удивилась: «Но там нет никакой инсталляции. На втором этаже у нас мастерская, кабинет и хранилище. И дверь туда заперта». Дарюс с Зосей переглянулись, но спорить не стали. Хотя про инсталляцию на втором этаже им галерейный сотрудник сказал. И я тоже помалкивал. Не хотел разбираться. Думал: так даже лучше. Хорошо, что нет никакой инсталляции. Что она примерещилась.