Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

я интересуюсь современным искусством и у меня довольно цепкая память на имена. «Ну, может они совсем молодые. Мрачные юные гении. Это бы всё объяснило. Для подростков „всему кранты“ вполне нормальный этап осмысления мира», – неуверенно думал я.

Пока Зося с Дарюсом смотрели картины и обсуждали какие-то их особенности, я два раза выскакивал на улицу покурить. Я всё-таки чересчур впечатлительный. И пристрастный. Сам когда-то хотел стать художником, но вовремя понял, что сказать мне особенно нечего. Что жизнь прекрасна и удивительна, все в курсе и без меня. Эту незатейливую концепцию вполне можно выразить салатами и котлетами. И пирогами, конечно, какая концепция без пирога. А сейчас я впервые почти пожалел о своём решении, хотя быть поваром мне до сих пор очень нравится, оказалось, удачно профессию выбрал, прямо страсть и судьба. Но на этой выставке мне позарез захотелось уравновесить мощное, убедительное «всему кранты» другим залом с картинами такой же силы и красоты, но с противоположным посланием. Я даже примерно представил, как именно передал бы формой и цветом свой наивный восторг перед чудом возможности бытия. Как у меня земля поднималась бы к небу, а сверху на неё проливались бы свет и тьма, которые суть одно, как и у этих художников. Только у них свет тоже тьма, а у меня тьма становилась бы светом; словами звучит примитивно, но цветом и формой можно нормально всё передать.

Короче, я был восхищён и раздавлен, счастлив и зол, у меня перед внутренним взором маячила альтернативная выставка похожих, но обратных по сути картин, и за одно только это я был благодарен. Мне нравился юный наивный художник, который снова во мне проснулся и сразу начал скандалить. Спасибо, хотя бы не порывался закрасить чужие холсты!

Когда я вернулся после второго перекура, сперва не увидел в зале Зосю и Дарюса. Удивился, куда они подевались. Я же стоял у самого выхода, они бы мимо меня не прошли. Но потом я заметил Зосину красную кофту в коридоре возле лестницы, ведущей наверх. Я подошёл, и они объяснили, почему-то заговорщическим шёпотом: «Галерейный сотрудник сказал, на втором этаже продолжение выставки, какая-то инсталляция. Ждали тебя, пойдём».

Я сперва хотел отказаться: «Спасибо, идите сами, с меня на сегодня достаточно, и так еле жив». Но потом решил, раз наверху не картины, а инсталляция, можно пойти. Всё-таки инсталляции редко бывают по-настоящему сильными. Зато скучными – часто. А мне сейчас как раз не помешало бы поскучать. Ну и потом на обратной дороге смогу полноценно обсуждать инсталляцию с Зосей и Дарюсом. Увидеть собственными глазами всяко лучше, чем выслушать пересказ.

Мне сперва показалось, я угадал: инсталляция действительно скучная. Что-то подобное я видел уже не раз. В центре зала был построен павильон примерно три на четыре метра, и в высоту тоже около трёх. Непрозрачный, но в нём проделали несколько окон, чтобы зрители могли заглядывать внутрь. Мы заглянули. Внутри павильон был небрежно обклеен обоями, из-под которых виднелись газеты; в прошлом веке так клеили на неровные стены, точная историческая деталь. Всё пространство было под завязку забито вещами, в основном очень старыми, но не по-настоящему антикварными, а середины прошлого века или что-то вроде того. Чего там только не было: мебель, люстры, настольные лампы, пыльные хрустальные вазы, глиняные горшки, вёдра, жестянки из-под консервов, чемоданы, пустые бутылки, скатерти, шляпы, ковры, виниловые грампластинки и целых три проигрывателя для них. Это только малая часть, перечислить всё невозможно. Даже не понимаю, как в такое маленькое помещение влезло столько разнообразного барахла. Некоторые предметы стояли на полу, друг на друге, на полках, а некоторые болтались на шнурках и верёвках, свисающих с потолка. В зале одновременно играли две разные музыкальные записи – опера, кажется, «Тоска», и какой-то блюз-рок в стиле раннего Нейла Янга; собственно, может, не «в стиле», а именно он. Совершенно несочетаемая музыка звучала из разных углов помещения, записи поочерёдно становились то тише, то громче, но, как ни странно, в сумме получилась не адская какофония, от которой хочется сбежать на край света, а притягательный, почти утешительный хаос, постепенно вводящий в транс. Собственно, я и задержался там из-за музыки, хотя мне было неинтересно разглядывать всякий хлам. Я и не особо разглядывал. Стоял, слушал музыку, думал о чём-то своём. Почти забыл, что я нахожусь на выставке, и вздрогнул, когда в зале внезапно стало темно, хотя игры со светом популярны среди современных художников, вполне можно было заранее предсказать такой ход. Потом захламлённый павильон озарился ярким розовым светом, как включают в домах для растений, его почти сразу сменили синий, зелёный, ослепительно-белый, я даже невольно зажмурился и подумал, что надо отсюда сматываться, а то голова разболится, но почему-то остался стоять, где стоял. Наверное, из-за музыки. Всё-таки странное, невозможное сочетание блюз-рока и оперы заворожило меня. Я стоял, свет мелькал – белый, розовый, синий, зелёный. За окном, сквозь которое я заглядывал в павильон, болталась на верёвке жестянка из-под чая или консервов, она была похожа на старинную банку, когда-то стоявшую у нас дома на кухне, родители хранили в ней соль. Тоже квадратная, зелёная, с чёрными пальмами, только наша была покрупнее. Ну или просто в детстве всё кажется больше, чем есть.

Что случилось потом, я не знаю. С моей точки зрения, вообще ничего не случилось, я просто стоял, слушал невыносимую музыку и смотрел на банку, как в ней отражается яркий синий-зелёный-белый-розовый свет. Но вдруг обнаружил, что стою внутри захламлённого павильона, а не снаружи. И банку с пальмами зачем-то держу в руке. Сперва я подумал: хоть бы меня тут не застукали, неудобно получится, вломился прямо в объект искусства, как последний вандал, – и только потом удивился: а как я здесь оказался? Я же всё время оставался на месте, шагу не сделал. А даже если бы сделал, в смотровое окно всё равно не протиснулся бы. Они для этого слишком маленькие. И высоко расположены, на уровне головы человека среднего роста, чтобы зрителям было удобно заглядывать в павильон. Во мне поднималась паника, холодная и пустая, как обморок, я от неё цепенел. Но взял себя в руки, перестал держаться за банку и внимательно огляделся – раз я оказался внутри, пусть даже нечаянно, не соображая, что делаю, значит, где-то должна быть дверь.

Не обнаружив дверь, я заставил себя ощупать стены, хотя прикасаться к пыльным газетам и драным обоям было невыносимо. Зря старался, не нашёл ни намёка на дверь. Как выбираться, вообще непонятно. «Ладно, значит, придётся орать, звать на