Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

помощь сотрудников галереи», – мрачно подумал я. Но не смог издать ни единого звука, только открывал рот. Вот тогда мне стало по-настоящему страшно, как никогда ещё не было. Потому что тело мне до сих пор не отказывало. Делало, что я велел. И вдруг перестало выполнять мою волю. А вдруг оно сейчас само перестанет дышать? Я ощутил себя натурально в открытом космосе, в неисправном скафандре. Жуткая жуть! С перепугу я забыл обо всём на свете, даже про Зосю и Дарюса. Хотя они по идее были рядом, здесь, в зале. А значит, могли увидеть меня в окно и спасти.

«Херня тупая это твоё современное искусство. Делают что попало, лишь бы освоить бабло», – сказала за моей спиной Зося. Я не просто вздрогнул, а натурально подпрыгнул, как будто Зосин голос стукнул меня электричеством. Потом обернулся, конечно. Зося была совсем рядом. Тоже как-то сюда залезла… Да нет же, просто зашла. Я только сейчас обнаружил, что у павильона отсутствует одна стена. Как можно было не заметить этого раньше? Наверное, музыка виновата. И вспышки разноцветного света. Наяву усыпили меня.

Я хотел сказать всё это Зосе, но она смотрела на меня с перекошенным от злости и одновременно несчастным лицом, и я заново испугался. В жизни Зосю такой не видел. И, пожалуй, вообще никого, ни разу. Только актёров в старом кино.

Зося сказала: «Пошли отсюда. Надо ехать домой. Пока ещё доберёмся! Мне, между прочим, завтра вставать на работу в грёбаные шесть утра». Я открыл было рот, чтобы попросить: «Не надо, пожалуйста, так шутить, а то я, не дай бог, поверю». И вдруг почти вспомнил, а может быть, не почти, что Зосин офис недавно переехал на другой конец города, ей теперь больше часа туда добираться. Раньше офис был близко, и она могла спокойно спать до семи… Так, нет, стоп, какой вообще может быть офис? Откуда он взялся? Зося, что ли, решила меня разыграть?

Я сказал: «В шесть утра ты обычно ложишься, сестричка. Я даже не знаю, чему удивляться – что ты так глупо шутишь, или что я тебе на секунду поверил. Почти вспомнил, куда переехал твой офис, прикинь».

Зося растерянно моргнула. Потёрла виски руками. Ладно, по крайней мере, она больше не выглядела злой. Сказала: «Сам ты „глупо“, я вообще не шучу», – и надолго умолкла. А я снова вспомнил этот её чёртов офис. И как Зося ревела, когда они переехали, потому что теперь ей придётся каждый день вставать в шесть утра. Этого быть не могло, так вообще не бывает, жизнь иначе устроена – это я тоже помнил. Совершенно взаимоисключающие вещи одновременно помнил одной и той же свой головой!

Я сказал Зосе: «Так, стоп. Я, наверное, понял. Это вспышки света и музыка немножко свели нас с ума. Или просто загипнотизировали. Поэтому мы теперь вспоминаем всякую безумную ерунду».

«А зачем мы вообще поехали на эту сраную выставку? – жалобно спросила Зося. – Могли же остаться дома. И бензин дорогой не тратить. На хрена нам оно сдалось?»

Я напомнил: «Мы же любим ходить на выставки. Да и просто соскучились по путешествиям после дурной бесконечности бессмысленных карантинов, которым не было видно конца. Мы же всю зиму мечтали сесть в машину и поехать хотя бы в соседний город без справок и без намордников. И вдруг карантин отменили, мечта сбылась. Дураками были бы, если бы не поехали. Лично я не верю, что это счастье надолго, правительство просто дурачит нас, дразнится, скоро снова закрутят гайки. Но пока дают, надо брать».

Говорил и сам себе ужасался: господи, что я несу? Как будто излагаю сценарий очень скучного фильма ужасов. Или антиутопии. Поди отличи одно от другого, лично я оба жанра одинаково терпеть не могу. «Прости, сестричка, – сказал я Зосе. – Карантин – это даже тупее офиса. Сам не знаю, как такую фигню придумал. И зачем говорю её вслух».

«Плохо не это, – вздохнула Зося. – А то, что я теперь тоже помню, как мы мечтали куда-то поехать. А нас не выпускали из города. Не только нас, вообще никого. Но как мы к папе с мамой недавно летали и валялись на пляже, я тоже помню. И не понимаю, что из этого правда. Кажется, сразу всё».

Я спохватился: «А куда подевался Дарюс?» Зося скривилась: «Где-нибудь спрятался, чтобы тайком забухать. У него же вечно фляга с какой-нибудь дрянью в кармане, я задолбалась уже отнимать». Пока она говорила, я вспомнил: ну да, ничего не поделаешь, Зоськин Дарюс – алкаш. Спасибо хоть, тихий и довольно вменяемый, по крайней мере пока. Зачем Зося за него вышла, хотя заранее знала, с кем связывается, вот чего я никогда не пойму. Одновременно я искренне изумился: какая может быть фляга? Зачем Дарюсу тайно бухать? Кто алкаш? Наш Дарюс, который всюду ходит с термосом чая, изредка за компанию с нами выпивает полбокала вина, а потом этим страшно гордится, как героическим подвигом? Полный абсурд.

«Так, Зосенька, стоп, – сказал я. – С нами обоими творится неладное. Мы зачем-то придумываем какую-то мрачную херь и сами же в неё верим. Уверен, это из-за инсталляции. Художник та ещё гадина, хоть и гений. Нельзя такое делать с людьми. Пошли отсюда, отыщем Дарюса, и на улицу. На свежем воздухе сразу придём в себя».

Дарюса долго искать не пришлось. Он сидел на полу, прислонившись к стене, обклеенной газетами и обоями, держался руками за голову, молчал, но при этом казалось, что выл. Мы оба обняли его, и Дарюс сказал: «Ты была права, Зосенька, нельзя так много работать. Я, кажется, немножко сошёл с ума. Думаю ужасные вещи. То есть я их не просто думаю, а как бы вспоминаю. Или даже знаю по умолчанию. Очень плохое, не хочу вам рассказывать, особенно про зверей. Но мне самому понятно, что это не может быть правдой. Так что я всё-таки не полностью чокнулся. Не до конца».

Я сказал: «Ты вообще ни насколько не чокнулся, это из-за чёртовой инсталляции. Какой-то сраный гипноз». Дарюс переспросил: «Ты серьёзно?» Зося закивала: «Да, нас с Мареком тоже накрыло. Я даже вспомнила, что мне завтра вставать в шесть утра, чтобы успеть на работу в офис. И до сих пор это помню. И страшно боюсь, что офис окажется правдой. И карантин. И война». Я спросил: «Какая ещё, к лешим, война», – но тут же сам вспомнил, что Россия третий день бомбит Украину, и все теперь ждут, что вот-вот начнут бомбить