Молчание вдвоем - Вера Александровна Колочкова

ее голосе что-то такое – обиженно-злобное, неприветливое. Для Таси совсем непривычное. И сама девочка вдруг сникла, втянула голову в плечи, отступила назад, смотрела на нее с испугом. Глаза распахнуто-синие, как два блюдца, блестят обиженным изумлением. И эти вихорки надо лбом рыжие… Даже сердце кольнуло болью – ведь и впрямь она Женина копия! Как, как она раньше этого не видела, не замечала? И жест этот – Женин. Когда пальцы теребят мочку уха…

Как там сказала мачеха? Все крошечки подобрала? Наверное, и Женя свою дочку очень любит, раз так на него похожа?

Схватила мальчишек за руки и прошла мимо Таси, поджав губы. Понимала, что ведет себя по-хамски, но ничего сделать с собой не смогла. И в самом деле, Тася тут при чем? Она же не виновата.

И тут же мелькнула мысль: а может, ей к Дине сейчас пойти? Спросить ее: как же так, Дина? Но сама же и отвергла эту мысль – нет, ни за что! Они с Женей обманывали ее столько лет, держали за дурочку с переулочка, а она выяснять пойдет, что да как?

Она даже представила себе весь этот разговор с Диной. Вот она упрекает ее, выплескивает свою обиду – я тебе верила, мол, а ты… Ты смеялась надо мной, да? Вы вместе с Женей надо мной смеялись? Что я так потянулась к тебе, Дина, всем сердцем, всей душой… Не к кому-то другому, именно к тебе… Весело вам было, да?

А Дина ответит притворно сердито – что ты несешь, мол? Все было не так! Интересно, как она объяснит свое молчание? Что это была их общая тайна с Женей и она не могла ее нарушить?

Нет, нет… Не станет она с ней говорить. И с Женей не станет. И вообще… Если бы была такая возможность – исчезнуть. Ведь дальше во всем этом вранье жить невозможно!

– Мам… Ты сердишься, да? – услышала она голос Темки, прозвучавший на грани уже готовой набухнуть слезы.

И спохватилась, и постаралась проговорить весело и беззаботно:

– Нет! Нет, конечно! С чего ты взял? Все хорошо, Темочка!

– А почему мы Тасю с собой не взяли? – спросил Сема, дернув ее за другую руку. – Раньше ведь она всегда с нами в парк ходила. Ты еще говорила: «Что бы я с вами без Таси делала! Вы же всегда бежите в разные стороны, хоть разорвись!»

– Да? Разве я так говорила? – нарочито удивилась она. – Не помню. Ладно, пойдемте, сейчас надо будет дорогу переходить. Смотрите, когда зеленый свет загорится!

В парке народу было немного, и они обошли все аттракционы, и вскоре она взмолилась:

– Мальчики, я устала! Давайте пойдем на игровую площадку, а? Там скамеечки есть. Я посижу, а вы еще порезвитесь!

Все тело и впрямь будто ныло от напряжения – сказалась бессонная ночь. И все время хотелось заплакать. Но не станешь же плакать при мальчишках, зачем их пугать?

Потом сидела на скамейке, смотрела, как они скатываются с горки. Пожилая женщина, присевшая рядом, спросила с улыбкой, кивнув головой в сторону мальчишек:

– Ваши грибочки?

– Да, мои, – тоже улыбнулась она через силу.

– Хорошенькие какие, крепенькие… Как есть два одинаковых грибочка! На кого похожи-то? Вроде как на вас.

– Да, на меня.

– Моя внучка тоже вся в мать. Ничего от отца не забрала. Да и не надо, в общем. Пусть лучше на мать будет похожа, чем на этого раздолбая-гулену! То есть на зятя моего бывшего! Вон моя внучка, в синем платьице, видите?

Она вяло кивнула, не проявляя особого желания к разговору. Но женщине, видимо, очень хотелось обсудить эту грустную тему, и потому она продолжила осторожно:

– А вы тоже со своим мужем в разводе, наверное?

– Нет. С чего вы взяли? – ответила грубовато и отвернулась.

– Да вы простите, что я спрашиваю. Просто лицо у вас такое, знаете… Будто в тоску опрокинутое. И по глазам видно – плакали недавно. Вот и у моей дочки тоже все время такое лицо. А я ведь ей говорила в свое время: не разводись, не надо! Подумаешь, изменил тебе, и что с того? Он же мужик, какой с него спрос? Теперь вот и маешься одна. Стоило оно того, скажи?

– Хм… Значит, вы считаете, что ваша дочь должна была покорно терпеть измены мужа? – не удержалась она с вопросом.

– Да отчего же покорно-то? Нет, – пожала плечами женщина. – Можно было и поскандалить, и наказать его как-то. А только зачем сразу разводиться-то? Вот все вы нынешние девки такие. Плохой, трудной жизни не знали, гордынюшки у вас много завелось, оттого и терпеть не умеете, и прощать не умеете. Мы-то в свое время не такими были, не до гордыни нам было. Как говорится, быть бы живу да хоть как-то из бытовых передряг выбраться. Одиночество – это ж настоящее бабье наказание, потому как что за жизнь без мужика в доме? Да еще и с детьми? Дочка-то моя с двумя осталась. Старшая внучка в школу ходит, а младшая вот, со мной. А дочка на двух работах ломается. И надо было ей такую жизнь самой себе сотворить с этим разводом? Теперь бы рада была мужа вернуть, да уж поздно. Он давно себе другую нашел. Теперь эта другая его отпускать не хочет. Умная баба, видать.

– А вы считаете, что все надо прощать, да? Что можно жить в унижении?

– Да какое там унижение, господь с вами… В первую очередь о детях надо думать, а не о самой себе. Думать, какая у детей в неполной семье судьба сложится. Мы вот раньше так и делали – в первую очередь о детях думали, чтобы они безотцовщинами не оставались! Если мужик только намылится из семьи уходить – сразу в партком бежали! Вразумите, мол, беглеца, верните в семью! А то, ишь… Заводили детей вместе, а поднимать бабе одной их придется? Нет уж, извините-подвиньтесь! А вы говорите – унижение, гордость… В наши трудные времена и думать о таком благолепии не думали, как гордость. А нынешние девки шибко уж этой гордостью разбалованные, прямо куда с добром! Потом локти себе и кусают. И вы, поди, сейчас этим страдаете, по лицу видно.

– Да что ж вам лицо мое далось? Нормальное у меня лицо! Просто я устала, спала плохо! – сердито проговорила она, дернув плечом.

– Да вы не сердитесь, я ж не хочу вас обидеть. Наоборот. Я к тому, что нельзя ничего решать сгоряча, на первой обиде. Обождать надо, когда обида уляжется