Молчание вдвоем - Вера Александровна Колочкова

class="p1">И спина вмиг распрямилась пружиной, и слезы на лице высохли. И в голове зазвенело болью, и отчаяние от обиды и неприятия вспыхнуло с новой силой, будто кто-то невидимый подбросил дровишек в костер.

Дверь осторожно открылась, и, чтобы не смотреть ему в глаза, встала с кровати и подошла к окну. Наверное, на улице был сильный ветер – ветки тополей колыхались заполошно, и ей казалось, они тоже отчаиваются и тоже мучаются вопросом – как ты мог, Женя? Как ты мог?

И потому ее тихий вопрос прозвучал для нее самой риторически:

– Как ты мог, Жень? Как ты мог?

Не дождавшись его ответа, продолжила с болью:

– А главное зачем? Зачем тогда все… Я тебе зачем? Нужна тебе Дина – так и ради бога. Я бы все поняла! Зачем ты женился на мне?

– Ты же знаешь, я люблю тебя, – тихо пояснил Женя, вставая у нее за спиной.

Положил руку ей на плечо, но она ее тут же сбросила, повернулась к нему лицом, глянула в глаза. И разозлилась еще больше – они вовсе не были ни виноватыми, ни покаянными! Спокойными были глаза, будто и ничего ужасного не случилось!

– Саш, послушай меня! Я сейчас все объясню. То есть расскажу все как есть. Как было. Только выслушай до конца, пожалуйста! Не гони.

– Что ж, расскажи. Интересно даже послушать! – попыталась она изобразить горделивое презрение, но вместо этого получился какой-то истерический смешок на высокой ноте.

– Понимаешь, тогда все так вышло… Я приехал к бабушке, а Дина мужа похоронила. Марка. Она очень любила его. Она тогда и сама умирала, понимаешь? Она не могла без него жить. Муза Леонидовна ей даже «Скорую» вызвала, но врачи тоже ничего не смогли сделать. Я и сам видел, что Дины уже нет. Что она почти там, с Марком. Это так страшно, Саш! Страшно своими глазами видеть, как человек исчезает!

– Ну, допустим. И что? Я не совсем понимаю.

– Да я и сам тогда ничего не понимал! Не понимал, как все получилось. Почти силой вывел ее на улицу – воздухом подышать. Потом мы вернулись. Ночь уже была. Это само собой произошло, это… Это как соломинка для утопающего. Как сопротивление всех живых инстинктов, понимаешь? Как протест каждой клеточки организма, который не хочет умирать. Мозг отключается, а жизненные инстинкты работают.

– А ты что, разве тоже умирал? Это ведь она умирала, а не ты?

– Да. Она. А я очень хотел, чтобы она жила. У меня тоже инстинкт сработал – так надо. Не мысль, не желание, а инстинкт. Наверное, я как-то коряво сейчас все это объясняю, но как уж могу.

– И сколько еще у вас это движение инстинктов продолжалось, интересно? И сейчас ведь наверняка продолжается?

– Саш, ну зачем ты так… Не надо. Я на другой день уехал. Вернее, она сама попросила, чтобы я уехал. А потом я узнал от бабушки, что Дина беременна.

– И что? Обрадовался?

– Не знаю. Но я понял одно – этот ребенок стал для нее спасением. Она снова захотела жить.

– С тобой?

– Нет. Она меня просила все забыть. Сказала, что это только ее ребенок. Чтобы я не претендовал на отцовство никаким образом. Она просто требовала, чтобы я так сделал! Хотела даже квартиру поменять, чтобы мне легче было.

– Так отчего ж не поменяла?

– Ну, это все не так просто оказалось. Сама понимаешь, как ей трудно было одной с больной мамой и с маленьким ребенком на руках. Тем более я ведь в другом городе жил.

– А потом? Когда мы сюда переехали? Ты знал, что Тася твоя дочь, и молчал! Почему ты мне ничего не сказал, почему?

– Потому что Дина так хотела. Чтобы никто не знал, что Тася моя дочь. И чтобы я сам этим обстоятельством не заботился. Говорила, что Тася только ее дочь. Не моя.

– Но почему?!

– Она так решила, Саш! А я не посмел что-то предпринять! Она меня очень просила, понимаешь? Конечно, дурацкая ситуация, нелепая. И я ничуть себя не оправдываю. Я тоже повел себя неправильно, не по-мужски, проявил слабость. Надо было тогда на своем настоять, а я уступил!

– Да ладно… Зачем ты мне про свои страдания сейчас рассказываешь? Хочешь, чтобы я тебя еще и пожалела, да?

– Нет. Я очень хочу, чтобы ты все правильно поняла.

– Хм… Как можно правильно понять нелепую ситуацию? Сам-то понимаешь, что говоришь? И вообще… Я тебе не верю. Совсем не верю. Скажи лучше честно: ты любишь ее, да?

– Нет же, нет! Я тебя люблю. Как увидел тогда, в стройотряде, ты еще совсем девчонкой была. С тех пор и люблю. Ты же знаешь.

– Да, я тоже думала, что знаю. А теперь я уже ничего не знаю. Не верю тебе. Потому что вы с Диной обманывали меня все эти годы. Я вас так любила… А вы меня обманывали.

Она чувствовала, как по лицу градом катятся слезы, но даже и не пыталась смахнуть их ладонями. Пусть катятся. Так было больно внутри…

Женя протянул к ней руки, пытаясь обнять, но она выскользнула ужом, зашипела сердито:

– Не прикасайся ко мне! И не говори ничего больше! Все равно я тебе не верю! Молчи! Молчи… Я устала. Я спать хочу.

Легла на свою половину кровати, не раздеваясь, свернулась клубочком, закрыла глаза. Слышала, что он тоже лег.

Конечно, никакого сна не было. И понятно было, что Женя тоже не спит. Так и лежали молча, лишь под утро ее сморило, но это был тоже не сон, а легкое слезное забытье, когда вроде и спишь, но все чувствуешь и все слышишь.

Вот птицы утренние запели за окном, вот где-то музыка заиграла. Потом услышала, как Женя встал, вышел из спальни на цыпочках. Потом донеслись голоса издалека. Наверное, на кухне все собрались. Женя, отец с мачехой, Женина мама. Значит, и дети скоро проснутся.

А вот уже и голоса явно слышны. Из гостиной, наверное. Женина мать выговаривает строго мачехе:

– Ну и натворили вы дел, Людмила! Кто вас за язык тянул, да еще и при гостях? Что за несдержанность такая? Кто вас уполномочил вообще лезть в такие дела?

Перевернулась на другой бок, подумала с горестной усмешкой: слово-то какое смешное – уполномочил… Смешнее для мачехи и не придумаешь. Она наверняка и смысла его не понимает. Вон как заговорила напористо:

– Да ладно, подумаешь! Сказала и сказала! Я ведь Александре не чужая, я ей заместо матери! Я право имею! Ей-богу, даже обидно,