В чужих туфлях - Джоджо Мойес

после каждого сеанса выбрасывает груду бумажек из корзины, чтобы его кабинет не казался самым грустным местом на земле? Интересно, что бы сделал врач, если бы он, Фил, сейчас улегся на диван и разрыдался?.. Беда в том, что если бы он позволил себе дать слабину, то, наверное, уже никогда бы не успокоился.

– Обычные дела, – задумчиво повторил доктор Ковиц. – Интересная концепция. На ваш взгляд, есть такое понятие, как обычные дела?

– Как сказать… Если серьезно, на что мне жаловаться?

Он улыбнулся врачу. На что? Это просто смешно. По сравнению с большинством других, Филу дано многое. У него довольно здоровый организм. У него есть дом, хотя к нему и прилагается солидная закладная. Есть жена. Есть дочь. Наверное, однажды он снова найдет работу. Он не убегает от вооруженных террористов и не ходит за водой за сорок миль от дома. Ему не приходится голодать самому или успокаивать плачущих от голода детей.

Да и вообще, что может сделать этот человек со своей плетеной мебелью и коробками платков? Какой толк от говорильни? Судьбу его отца этим не изменить. Сэм тоже легче не станет. Новую работу он не найдет, да и дочь не перестанет смотреть так, словно он стал каким-то замученным мутантом в зоопарке. Это смешно. Это все просто смешно.

– Пожалуй, мне стоит уйти.

– Уйти?

– Есть люди, которым помощь нужна гораздо больше, чем мне. Я… кажется, это не для меня. Извините.

Доктор Ковиц не пытался его остановить. Только наблюдал.

– Хорошо, Фил, – произнес он. – Как скажете. Я оставлю для вас окно на следующей неделе и буду надеяться, что вы вернетесь.

– В этом нет нужды.

– А я думаю, есть.

Доктор поднялся прежде, чем Фил успел сказать, что провожать его не нужно, первым прошел к двери и открыл ее. А затем тихо произнес:

– Надеюсь увидеть вас на следующей неделе.

Путь домой занял у Фила двадцать три минуты.

Войдя, он закрыл за собой дверь, погладил пса и, тяжело поднявшись по лестнице, направился к кровати.

13

Тренажерный зал закрыли на неопределенный срок. Вчера Ниша прошла туда по пути домой и долго смотрела на объявление, чтобы как-то примириться с этим фактом. Одежда, вещи, которые делали ее собой, никогда к ней не вернутся. Ниша сама не знала, почему так беспокоилась из-за этих туфель – может, потому что это последний подарок от него, символ их брака. Карл подарил их красивым жестом, восхищался ею, хотел, чтобы в самые важные поездки она отправлялась в них.

Нужно сказать, что муж в принципе нередко указывал, что надеть.

– Мне нравится видеть тебя в них. И когда в них тебя видят другие – тоже.

Но какой в этом смысл, если все это время он планировал избавиться от нее и заменить на Шарлотт? Это лишь добавляло уверенности: ее сыграли, как пешку, отчего Нишу охватывала такая ярость, словно по венам протекал жидкий огонь.

– Девонька, ну ты и шустрая! – Джесмин выглядывала из-за двери ванной и изображала восхищение.

Теперь Нишей двигала ярость. Она проснулась до будильника и принялась за пятна и грязные потеки с такой злостью, словно перед ней лицо Карла. Она уничтожала грязь так, словно стирала из небытия прошлую неделю.

– Пойдем на перерыв? Или останешься надраивать остальные двенадцать номеров, пока я пью кофе?

Под смех Джесмин Ниша выпрямилась и вытерла пот со лба тыльной стороной руки.

– Конечно.

Она работала в отеле уже пятый день. Пятый день приходила в узкий переулок в восемь утра, переодевалась в выданную отелем черную форму, ела вкусные булочки и чистила омерзительные комнаты, хотя ее переполняли обида и возмущение. Сегодня ей должны были наконец заплатить, и Ниша пока не знала, что делать дальше. В раздевалке ходили разговоры, что иммиграционная служба закручивала гайки, отменяя временный вид на жительство. Многие выходили на одну смену, а потом не возвращались. Были те, кто работал неделями, но ни с кем не разговаривал, избегая даже взглядов, словно мечтая стать невидимкой. Ниша видела множество людей, старающихся не высовываться, живущих своим трудом, как и она, пытающихся понять, что дальше.

Она пока не нашла ответа на этот вопрос. Оставаться на этой работе не хотелось, но зато здесь всегда был шанс вернуться в пентхаус и забрать вещи. Чем выше она поднималась на лифте, тем быстрее билось сердце, и каждый раз Ниша пыталась найти способ пробраться в люкс. Однако без официального трудоустройства горничных не допускали к номерам на шестом и седьмом этажах. Они убирали дешевые комнаты, которые снимали деловые люди в командировках или путешественники, забронировавшие ночь в отеле на сайте со скидкой. Джесмин говорила, что нужно продержаться на работе несколько месяцев, прежде чем человека посчитают достаточно опытным и надежным, чтобы допустить до эксклюзивных номеров.

Ниша знала, что непременно попадет туда.

Но пока не нашла способ, оставалось только ждать.

– Привет, милый. – Она подключилась к сети отеля (все так делали) и позвонила Рэю в два часа. Они с Джесмин как раз ушли на обед, и Ниша знала, что разбудит его раньше обычного. Но она оплатила номер до сегодняшней ночи включительно, а дальше…

– Мам? Ты чего так рано? – Его голос чуть хрипел спросонья.

Ниша попыталась ободряюще улыбнуться и произнесла:

– Милый, окажи мне услугу. Мне нужно опять одолжить денег. Ситуация немного сложная, но я все объясню тебе, когда вернусь домой.

– Надо больше? – Она слышала, как он садился в постели.

– Да. Еще пять сотен. Как думаешь, сможешь мне их сегодня отправить? Туда же, куда и в прошлый раз.

– Не могу, мам.

– Не обязательно прямо сейчас. Я просто решила позвонить пораньше, чтобы ты смог выкроить для этого время.

– Нет, я не могу, буквально. Папа заморозил мой счет. Вроде как там была какая-то мошенническая активность. Он что, тебе не сказал?

– Что?

– Я вообще ничего купить не могу. Ни одежду, ни игры, ни даже дезодорант. Он велел все запросы направлять по электронке Шарлотт. Они оплатят все с его карты и отправят мне.

О боже. Карл и до этого додумался.

– Неужели нет ничего, что ты можешь сделать? – в отчаянии спросила она. – Собственные карточки? Что с твоими сбережениями?

– Да, их он тоже заморозил. Такой мелочный… У меня нет доступа к собственным деньгам. Мам, может поговоришь с ним? Он со мной только через Шарлотт общается.

– Непременно, сынок. Так и сделаю. Мне очень жаль. Ладно, поговорим позже.

Она положила трубку и с тихим стоном сползла на скамью. На другом конце комнаты Джесмин вполголоса болтала