Чёрная месса - Габриэль Легэ

– У меня вряд ли хватит сил, – пробормотала она, – снова принести эту жертву…

– Нет, маркиза, – перебила властная прорицательница, – вам достаточно подумать о славном будущем, которое послужит за это вознаграждением.

И госпожа Вуазен взяла под руку колеблющуюся и взволнованную маркизу Монтеспан.

Она повела ее осторожно вместе с Дэзэльё чрез сад до таинственного павильона, где обыкновенно прорицательница пророчествовала.

Они прошли в зал, стены которого были покрыты толстыми черными драпировками.

В глубине напротив белого креста, вышитого на материи, на высоте трех ступенек, как на траурном катафалке, возвышался католический алтарь. Это был длинный узкий стол, покрытый траурной материей. В чем-то, похожем на скинию[39], были положены три человеческих черепа. С каждой стороны алтаря поднимались с жаровен цветное пламя и клубы дыма, пропитанного фимиамом мирры и благовоний.

У подножия алтаря лежал, как окоченелый, с распростертыми руками патер, по-видимому, погруженный в созерцание. Он был в белом шелковом облачении, «с вышитыми черными сосновыми шишками»…

Вблизи него мужчина укладывал на алтаре различные предметы богослужения и зажигал черные свечи, воткнутые в высокие серебряные подсвечники.

Налево, в щели между двух занавесей светился алым в полумраке полузакрытый очаг.

На другом конце комнаты стояла молодая девушка, с удивлением глядя на эти приготовления. Это была Маргарита. Еще до прибытия маркизы и ее спутницы пророчица сказала дочери ничему не удивляться.

– Дитя мое, – сказала Вуазен, – не следует бояться обряда, свидетельницей которого ты будешь. Напротив, ты должна благодарить меня, что я пожелала посвятить тебя в наши тайны… Вскоре ты поймешь, каким тайным могуществом обладает твоя мать. И этим могуществом, секрет которого я открою тебе, когда придет момент, ты в свою очередь будешь обладать. Имей ко мне доверие!

И все-таки молодая девушка сильно волновалась от странных приготовлений в этой зале, куда до тех пор ей запрещали входить.

Меж тем Катерина Вуазен проводила маркизу Монтеспан и госпожу Дэзэльё во вторую комнату, маленькую и пустую, которая освещалась двумя факелами и была обтянута материей.

Дэзэльё принялась раздевать свою госпожу, которая не оказывала сопротивления ни словом, ни возмущением стыдливости, и только лихорадочная дрожь сотрясала ее.

Катерина увещевала Атенаису:

– Мужайтесь, сударыня!.. Разве вы не перенесли уже подобного испытания? Ради вашего счастья мы служим эту мессу торжественнее, чем другие, потому что эта – последняя, согласно тайному обряду… Астарот, Асмодей и другие князья ада благосклонно примут вашу красоту и поведут вас к славе. Имейте мужество, сударыня!

– Я смогу, – ответила маркиза.

Госпожа Дэзэльё вышла и чрез минуту вернулась.

– Приготовления окончились, – сказала она Катерине.

Тогда госпожа Вуазен, чтобы придать больше блеска церемонии, надела богатую одежду, которая приводила в такой восторг ее клиентов. Когда она накинула свою царскую мантию из пурпурового бархата, то шепнула на ухо маркизе:

– Поторопитесь, сударыня. Настал благоприятный час для ночных чародейств.

Подобно какой-нибудь античной жрице Афродиты, обнаженная Атенаиса де Мортемар появилась во всем блеске своей лучезарной красоты, только с черной маской на лице.

Рыжевато-золотистые волосы тяжелыми прядями падали до лодыжек, освещая эту чудесную живую статую.

Лебединая шея возвышалась, как тоненькая колонна между двумя ослепительной белизны плечами. Грудь, нисколько не обвисшая несмотря на неоднократное материнство, гордо вздымалась.

Патер, аббат Гибур, который еще недавно лежал на полу, пребывая в экстазе, теперь стоял на ступеньках перед алтарем.

Катерина Вуазен довела Атенаису до места, где должен был совершиться обряд. Гордая Мортемар, пожертвовав всем ради своего честолюбия, легла перед патером, «свесив ноги по обеим сторонам алтаря и положив голову на черную бархатную подушку с серебряной бахромой». Ее прекрасное тело сияло среди мрачных украшений святилища и бледного отблеска факелов и треножников.

Аббат Гибур положил на грудь маркизы распятие из слоновой кости, а на животе разложил широкий пергамент, который прикрыл католическим антиминсом[40] из тонкого льняного полотна.

На нем он поместил золотую чашу. Внимательная Маргарита, стоя в глубине залы, не могла оторвать глаз от этого зрелища. Затем послышались странные духовные гимны, в которых появлялись ужасные воззвания и переходили в литанию[41] страшной мольбы к демону.

Зазвенел звонкий колокольчик. Пение смолкло. Началась позорная пародия.

Преклонив колено, прорицательница исполняла службу причетника.

– In nomine Astaroth et Asmodei et Beelzebuth. Introibo ad altare omnipotentis principis spirituum[42], – произнес патер.

– Qui laetificat juventutem et cupiditates nostras[43], – ответил причетник.

– Quia tu es, Lucifer omnipotens, emitte lucem tuam et afflige inimicos[44], – продолжал патер.

Это был шепот среди волнующей торжественности траурного зала.

Тем временем Лезаж приблизился к трещащему очагу и полностью открыл его. Пламя взметнулось вверх, искры засверкали, как ослепляющий сноп карбункулов и рубинов. Длинная полоса света осветила живой алтарь, обрисовывая с неподражаемой ясностью линии этого дивно прекрасного тела. И патер, как призрак, сделал вид, что совершает главный акт тайной мессы, склонился, поцеловал антиминс, затем поднялся и произнес тайные слова демонического обряда.

* * *

Между тем наступил момент освящения. Приподнялся занавес, и появилась женщина, держа на руках ребенка, которого она передала патеру.

Глазки ребенка расширились от страха, и хрупкое создание с минуту кричало и билось в руках патера. Но последний, не волнуясь, приподнял ребенка над чашей и медленно произнес:

– Астарот! Асмодей! Заклинаю вас принять жертву, которую я представляю вам в лице этого ребенка за то, что я у вас требую!

В этот момент Вуазен приблизилась и протянула патеру длинный нож. Одною рукою Гибур держал висевшего ребенка, а другою, охваченный неистовством, он так свирепо всадил в горло невинной жертвы убийственный нож, что даже не было слышно слабого стона.

Кровь хлынула из зияющей раны, заструилась в золотую чашу и упала пурпурными пятнами на тело Атенаисы.

Бледная от ужаса, она чувствовала, как по ее коже текла горячая кровь жизни. Маргарита вскрикнула; она не могла долее смотреть на ужасающую церемонию и потеряла сознание.

Меж тем бессердечный патер смотрел, как стекала кровь. Когда чаша была полна, он вручил хрупкую жертву сожжения госпоже Вуазен, которая отнесла ее к очагу и бросила в него.

Тогда Гибур, лицо которого как бы преобразилось, схватил чашу и произнес таинственные слова освящения:

– Hic est enim calix sanguinis mei…[45]

Обмакнув свои пальцы в золотой чаше, он окропил алтарь кровью ребенка. Затем произнес:

– Initium sancti Evangelii secundum Ioannem…[46]

Затем он продолжал читать духовную книгу, переставляя порядок слов текста, как это предписывалось демоническим ритуалом. Когда он дошел до слов «et verbum caro factum est»[47], то сказал:

– Et caro verbum factum est