Румынский рассказ - Эуджен Барбу

на него никакого внимания. Вошли и сразу обыскали дом. Один, толстый, взмокший от пота, показал другим луну и звезды на фронтоне дома, этот уголок неба, что сделал давно сын Филигорие почтальон Ику; Зеведей заботливо оберегал резьбу, постоянно подновлял, когда белил дом, и выводил над резьбой крупными буквами: «Господи, будь милостив к этому дому!»

— Они, — шепнул Ирод, — за тобой пришли!.. Хотят поговорить кое о чем с тобой… Пронюхали, но знай, это не я им сказал, что ты за человек… Как ты разбойничал и что ты тут натворил! Как ты сбросил их вождя!.. И маршала, слышь!..

Невольно Зеведей внутренне сжался. «Значит, не за жратвой пришли!» — пронеслось у него в голове. Он хотел спросить Ирода, откуда немцы так скоро узнали. Но не спросил, к недоумению примаря, который ждал, поглядывая на немцев, и в то же время косил глаз на Зеведея. «Откуда они могли узнать, если не от Ирода?!. Такого другого прохиндея не сыскать…»

— Зря ты так смотришь на меня! — сказал примарь, видя его замешательство. — Надо было таращить глаза раньше!.. Сейчас поздно… Фронт передвинулся за Нижний Мурэш без боев!.. Перемирие-то было так себе!.. Только все перепутало… И сейчас эти вон как звери злые!.. А ведь из-за таких вроде тебя!.. Потому что ты… вы, слышь, вы все, не знаю, о чем и как думали.

Немцы неожиданно повернулись к нему, словно только теперь вспомнили, что Зеведей — тот самый человек, за которым они и пришли. Перестали обсуждать звезды и луну на фронтоне дома и о чем-то быстро между собой поговорили. Затем моментально выстроились по линейке в одну шеренгу, будто кто-то нанизал их на веревку. Во дворе раздалась короткая и резкая команда. Даже Зеведей автоматически выполнил ее, выйдя на улицу впереди немцев. Ему стало противно, что он выполнил команду. «И это именно сейчас, когда надо бы держаться иначе!.. Или нет?..» Споткнувшись о камень, он обратил внимание на пыль над дорогой. И сразу стало жалко и пыль, которая клубилась следом. И траву в придорожном кювете. И крапиву у плетня. Но был рад, что не было здесь Людовики, жены. И подумал, что было бы лучше уйти с беженцами прежде, чем фронт захлестнет село. «Да, — подумал с горечью, поднявшейся из самой глубины души, — надо было и мне уходить… Всем надо было уходить!.. Но почему?.. И надолго ли?.. Мы же…» Мысли, неясные, отрывочные, бились в его мозгу. Он находился в замешательстве и растерянности, что не вязалось с его подлинным характером решительного и гордого румына. Таким решительным и неукротимо гордым он считал себя, когда ему стукнуло сорок. Сейчас ему было 62 года, но был он еще довольно крепок, не знал никаких болезней. И сейчас был кряжистым и мускулистым, усы, по концам пожелтевшие от табака, странно выглядели на его тронутом временем лице, изборожденном глубокими симметричными морщинами, и казался он выше, чем был на самом деле. И более решительным, более суровым, чем был на самом деле. В эти минуты, однако, он вроде стал уменьшаться, сокращаться. И даже сам чувствовал, что становится меньше, казался себе совсем маленьким, как гвоздик. И что сила уходит в землю, в пыль, которая поднималась из-под ног. «В отношении этих, — думал он, — я ошибся… сильно ошибся!.. Потому что эти, они-с, как сказал бы приспешник Ирод, нисколько не такие, как я их представлял… И вот сейчас, когда я в беде, в тисках, они показали свое истинное лицо. Кто знает, что нас еще ждет!..»

В одном из дворов собака на цепи лаяла глухо, хрипло. От лая Зеведей поежился. И снова подумал, что надо было уходить. Их село находилось вблизи границы, которая разрезала надвое Ардял осенью 1940 года. Часть округи осталась там, за этой извилистой границей, но еще разрешалось ходить туда на работу, словно это не их родная земля испокон веку. Ну а сейчас и не заикайся, чтобы пойти туда на работу. Война стремительно ворвалась в сердце Ардяла. Сначала, в первые дни после 23 августа, все было как надо, ведь потому он тогда и отважился схватиться с сельскими заправилами. Но после опять все изменилось, еще больше запуталось. Некоторое время не понимали, кого держаться, где проходит фронт. Но приехала мотопехота, и все прояснилось. И он еще тогда пожалел, что не ушел с остальными. Людовика просила его как бога уходить, не оставаться между двух огней. «И что ты надумал, старый, после скандала с Иродом и попом Рошу?! — говорила она ему. — Не сиделось тебе? Не мог помолчать? Ишь, храбрость его обуяла… В такое время…» Если бы ему не напомнили того, что сделал он в последние дни, возможно, и поехал бы, но теперь об этом и слушать не хотел. Он помог жене собрать в дорогу харчи, посадил ее в телегу и проводил, шагая рядом с быками по этой же самой пыли. «Присмотри и за нашими домишками, Зеведей! — крикнул кто-то ему. — Помолись богородице, чтобы оберегла наши жилища. Слышь, Зеведей…» — «Слышу, езжайте спокойно, с богом…» Остался на дороге один. Вернувшись домой и войдя в избу, почувствовал глубокое одиночество. Ложиться не хотелось. Побродил по двору, по саду. Огляделся вокруг, прислушиваясь. А слышно было многое: треск пулеметов, глухой гул мощных моторов, отдаленные взрывы и бесконечный свист снарядов. В одно мгновение все эти тяжелые и глухие звуки слились в один резкий и продолжительный грохот. И тут Зеведей ясно понял, что в жизни человека бывают такие обстоятельства, когда чувствуешь себя душой и телом слитым с той землей, на которой родился и вырос. И так за нее держишься, что никакая сила не оторвет от родной земли, даже если по тебе ударить из пушки. Ты превратишься в пыль и прах, но не исчезнешь, а сойдешь в землю, как ушли в землю предки, чтобы неведомо когда снова появиться. Такие вот мысли давили Зеведея, сына Тана, когда клокотала вокруг земля. Но он их не высказывал вслух. Ему не хотелось их произносить. Принижать их значение. Изредка вспоминал своих детей. Он обижал, ругал их с раздражением, которого раньше за собой не знал. «Они считали меня бестолковым, — говорил сам себе, — каким-то трусом… Поэтому до времени слушались меня… Чтобы потом меня бросить… В такое время и дети не дети!.. И люди не люди… Особенно некоторые…»

За его спиной немцы о чем-то