Румынский рассказ - Эуджен Барбу

захотелось броситься на немца, вцепиться в горло и задушить. Но его толкнули обратно, и он медленно стал спускаться назад. Внизу остановился, подхватил Жэну, которого тоже втолкнули обратно. Удержал его, не давая снова выбежать наверх.

— Тихо, Жэну! Молчи и не трогай их. Ну их к чертям!

Войдя внутрь, даже не оглянулся на солдата, закрывшего за ними дверь. Услышали, как оставшиеся наверху пошли, как тронулись со двора примарии несколько грузовиков.

— Нет сигареты? — спросил Жэну, когда все стихло. — Закурить бы сейчас.

— Сигареты нет, есть табак, самосад.

— Пойдет, давай табак!

Сели в углу на чурбак и свернули по самокрутке, то есть Зеведей обе скрутил. Закурили; было тихо. Юноша то и дело давился от кашля. Не умел еще курить, да и был возбужден; совсем молодой и несмышленый. Зеведей понимал это, но не знал, что бы такое сказать. «Не надо было мне его ругать! — подумал старик. — Он еще стригунок!.. Совсем зеленый и смешной! Стригуночек!»

— А почему же нас не повезли на работу, как всех? — спросил парнишка, безуспешно разгоняя дым рукой. — Зачем они нас тут оставили?

— Да кто их знает! — ответил Зеведей. — Сам не пойму, но мне это дело не нравится, что мы остались вдвоем!

— Почему? Тебе плохо со мной?

— Нет, не поэтому!

— А что же?

— Почему они только нас выбрали, вот в чем дело и вот в чем вопрос!..

И они неожиданно, вдруг, без перехода, откровенно поделились своими мыслями. Жэну кинул самокрутку и спросил напрямик, открыто, как сказал бы своим родным:

— Что бы ты хотел, например, передать своим сыновьям? — Спросил он так, будто был уверен, что не останется навсегда в этом погребе.

— Я хотел бы много, — поколебавшись, ответил Зеведей, — но все бесполезно!

— Это почему же?

— Да так, даже ты не можешь быть полностью уверен, что сбежишь!.. Если бросят немцы сюда гранату, мы оба в клочки со всеми потрохами.

Его мучила мысль об этой возможной гранате, и он думал со страхом, что больше никогда не увидит солнца, что умрет в подвале, как крыса. «Так оно и будет в конце концов!.. Всех увезли на работу… А мы…»

— Не так ты меня понял, — сказал тихо парень, — я не хотел сказать, что ты погибнешь, а я спасусь один… Я думаю, что один из нас все равно спасется… Я честно говорю, что хочу, чтобы мы вместе спаслись!..

— Да?

— Конечно!

— Вот и хорошо, дай бог, чтобы так оно и было!

Потом Зеведей поведал мальчугану — тот даже не ожидал такого, — что он хотел бы передать своим сыновьям, если уж приходится погибать.

— Жене, — подчеркнул он, — ничего не хочу сказать… Но им я бы хотел, потому как они со мной поступили нечестно!.. Это верно, что я их воспитал определенным образом, научил кое-чему, но они, когда стали по-своему все понимать и когда были не согласны со мной, должны были прийти ко мне и открыто все сказать!.. «Послушай, отец, — должны были они сказать, — ты не прав, ты отстал, ты еще живешь понятиями 1914 года, а мы ведь уже в 1944-м». Что угодно могли бы сказать, но не заставлять меня таскаться по селу с их письмами, а письма-то были с обманом!.. Илие что сделал: перед тем как перейти через фронт к русским, оставил целую пачку писем… Никулае дезертировал, бежал в горы, а Ионуц связался неизвестно с кем!..

Парнишка расстроился, слушая старика. Только сейчас он начал понимать, насколько тяжел разговор, вызванный им, и он попытался успокоить старика.

— Да ничего! — сказал Зеведей. — Мне не страшно… И если я тебе все это рассказал, то так уж все получилось!..

Он хотел еще сказать, что и они, дети, не виноваты, как не был виноват и он в свое время, однако ничего не сказал. Он даже не успел подумать. Пришли немцы и вытащили их во двор примарии, где уже сгущались тени.

— Только не бойся! — шепнул Зеведей пареньку, почти не разжимая губ. — В жизни умирают только один раз. И если умираешь стоя — это хорошо и красиво… Если же умираешь трясясь или стоя на коленях — это плохо и противно. Слышишь, сынок?

«Конечно, он еще ребенок! — подумал Зеведей, разглядев пушок на щеках Жэну. — В руки бритву не брал… А эти…» — Посмотрел на немцев, узнал — те же, что забрали его из дома. Услышал команду, что-то в нем дрогнуло, но он не двинулся с места. Стоял, пока ему знаком не показали на тропинку. Сзади офицер пролаял последнюю команду: «Recht weit vom Dorf!»[1] И Зеведей подумал, что бы это значило — «Dorf», не иначе как «село». Обругал себя за то, что сейчас, когда его гонят куда-то, он думает о пустяках. «Ну да, ведут меня на расстрел… А я… Да ладно…» Оглянулся, но не увидел парнишку. А на глаза ему попался Ику, сын Филигорие. Почтальон стоял в дверях амбара с лицом как у безумного, перекошенным от боли или страха, а возможно, от того и другого. Зеведей замедлил шаг и почти повернул к почтальону. Но сзади толкнул немец, а Жэну потянул за рукав и сказал, что надо идти вперед, чтобы немцы не подумали чего. И тут Зеведей разозлился. И грязно обругал Ику. «Дерьмо чертово!» — сказал он, словно Ику был виноват во всем.

Тропа, извиваясь, вела вверх, и они, следуя ее поворотам, шагали, как странная бугристая сороконожка. Только мальчик выскакивал иногда на обочину, топча траву, местами выжженную зноем и теперь ни на что не годную. Как будто он что-то хотел сказать, но Зеведей ни на кого не обращал внимания. Несколько раз бросал на ходу взгляд на село, оно ему виделось утопающим в необыкновенном свете, насыщенном плотной золотистой пылью. Поискал глазами свой дом, не нашел. Дом тоже был погружен в этот плотный и глубокий свет. Увидел только в опускающихся над землей, над миром сумерках стоящий в глубине сада вечнозеленый дуб, огромный и развесистый,