Румынский рассказ - Эуджен Барбу

еще кого?..» Потом вспомнил, что подвал и дом, где сейчас примария, принадлежали в свое время учителю, и тот, уезжая из села, продал их в общественное пользование. Фамилию учителя Зеведей вспомнить не мог, это его огорчило.

«А этих людей за что же привели сюда? И откуда они?» Прислонился к стене и невольно вздохнул. Даже сам удивился своему вздоху. «Кто знает, что их ждет? Может, они тоже возмутились… Слишком рано!.. Или слишком поздно!.. Так же, как и другие… Ну была не была! Ведь в этой жизни худо и тяжко тому, кто думать не умеет… Так-то!.. Особенно если ты никогда не понимал, что жил до сих пор как в шорах, хотя много поездил, много повидал, особенно в молодые годы. Исколесил Европу, когда служил в австро-венгерской армии. А потом и во время войны… Но, видимо, самому нужному и не придавал значения. Вот и они, — думая о людях, сидящих с ним в подвале, размышлял Зеведей, — возможно, прошли то, что и я прошел… В эти последние годы… Или раньше…» И ему вдруг захотелось взять и каждому человеку в отдельности сказать, как жестоко обманулся сам и по своей доброй воле, как он уверовал, слепо, необдуманно, в то, во что не надо было бы верить. «Ни для виду, ни для шутки не надо было!» — сказал он себе: Но людям не сказал ничего. «Нет! — решил он с некоторой гордостью. — Исповедоваться любому-каждому!..»

Во дворе примарии шум и суматоха. Крики, команды, рычанье моторов, ругань. Шум достиг и подвала, потом во дворе на некоторое время затихло. А тут в погребе беспокойство усилилось, как перед неясной опасностью. Кто-то подошел к окошку и посмотрел наружу.

— Что там? — спросили его.

— Еще одного привезли. На мотоцикле! Связанного!

Зеведей повторил: «На мотоцикле!.. Связанный! Зачем же немцы связали его?» Захотелось тоже посмотреть в окошко, увидеть, кого же там еще схватили. «Кто знает, что это за человек? И за что его арестовали?.. Если крепко связали, значит, опасный. Есть и такие!.. Где-то, признаться, и они правы… Но что же они ищут здесь? — неожиданно подумал Зеведей. — И зачем людей собирают?.. Забрали всю скотину, а теперь хватают людей!.. А это, если хорошенько подумать, не очень-то походит на справедливость…» Снова почувствовал, как закипает в нем гнев, тяжело и больно переворачивая душу. Но не испугался этого, не старался подавить в себе злость. Охваченный глубокой крутой ненавистью, с грустью подумал, что очень плохо, когда только под старость видишь, каковы из себя одни и другие. И больше не суетился, не метался. Подавив все колебания и сомнения в тот момент, когда немцы втолкнули в подвал нового арестанта, он кинулся, чтобы помочь ему.

— Хватит! — выкрикнул он немцу, который бил новичка ногой. — Стыдно! Немецкая армия вы…

Немец ударил его в грудь прикладом винтовки, и Зеведей отлетел в сторону. Выйдя из подвала и закрыв за собой дверь, немец сказал солдатам, что в подвале сидит цыган, который понимает по-немецки. Другой ответил, что не цыган то, но опасный бунтовщик. Зеведей догадался, о чем говорилось, и убедился, что его познания в немецком совсем бедны, ограничиваются приказами да командами. «Значит, я не цыган, — заключил он, — но опасный! Это почему же? Почему меня бьют они прикладом в грудь? На старости лет… Тащат из дому, а потом…» Выругался, поерзал на месте, попыхтел, порычал, словно смертельно раненный медведь. А вышел из этого мрачного состояния злости и боли — болела вся грудь, а не только то место, куда ударили прикладом, — только наткнувшись на новичка. Тот молча пытался сорвать с себя путы.

Зеведей кинулся к нему на помощь.

— Подожди, я тебя развяжу, — сказал он. — Черт бы их побрал вместе с Гитлером! С их порядком!..

Человек молчал, умолк и Зеведей, как только начал развязывать арестанта. Он определил, что это подросток, и пожалел его.

— Ты чей, парень? — спросил он, отыскивая узлы проволоки. — Почему они тебя связали?

— Не знаю, — ответил юноша. — Это их надо спросить, этих гитлеровских бандитов!

— Ладно, ладно, парень; ты откуда и чей?

— Я?.. Здешний, из Дроштя, сын Симиона Манди…

— Это ты, Жэну? Что же хотят они от тебя?..

— Да за отцом явились…

— Чего же они не арестовали его?

— Потому что отец ушел, скрылся!..

— Ну?!

Парнишка освободился от проволочных пут, развязанных Зеведеем. Жэну не верилось, что и сидит перед ним и безбоязненно заступился за него перед немцами один и тот же человек — Зеведей Тана.

— А вы дядя Зеведей, да? — спросил он, пристально глядя на старика.

— Да, я это, — проговорил Зеведей медленно, — меня тоже сцапали…

Парнишка молчал, не зная, что еще сказать, все уже стали прислушиваться.

— Это я уже вижу, что вас схватили, — сказал Жэну более миролюбиво, без прежней колкости, — как же получилось, что и вы попали?

— Да так уж… Заявились и привели меня сюда… Пятеро их было, вместе с ними Ирод, примарь, этот паршивый блюдолиз…

— И к нам пришли вместе с ним, так это другое дело.

— Как другое дело?

— Ну что пришли… Батя — и не только он! — был против!

— Так ну и что из этого? Ко мне не имеют права прийти? Надо испросить разрешения у тебя или у твоего отца?! Да ты…

Зеведей хотел сказать, что Жэну еще сосунок и сопляк, но сдержался. Помолчал, рассердился и опять вздохнул сильнее прежнего. А встревоженный паренек лежал в углу недвижно. В подвале после их ссоры воцарилась странная и непонятная тишина.

Позднее, когда ослабла канонада, которая сотрясала село, в подвале снова началась суета. Молчание для этих людей было невыносимо. Они были погребены под землей, закрыты там и все думали-гадали, что же происходит на воле, в их селе, да и во всей долине Мурэша. Каждый представлял себе катастрофу и отступление, прорыв фронта, бомбардировки и развалины, только Зеведей находился сейчас в каком-то оцепенении. Он очень жалел, что набросился на парня,