Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Ну говорю я, пускай мы и есть народный голос, да только вы прежде об этом нашему председателю сельсовета скажите, он не очень-то с нами, депутатами считается. Когда меня еще только выбрали, это верно — пришел он ко мне домой, поздравил и всякое такое. И писарь его хромой тоже сказал: поздравляю. С тех самых пор и живем тем поздравлением, на собрания нас больше не зовет, хотя и всякий раз как встречу, спрашиваю: Шерегей, когда у нас собрание-то? А он: придет время — сам скажу. На том и до свидание.

Вот и хорошо, что приехал из района товарищ: авось теперь все по-другому пойдет. А ты правильно мне написал, Михай — нельзя все перепоручать одному председателю. Каждый должен шевелить мозгами, уметь похлопотать о деле. Для того человеку и руки и язык даны.

Я уж тебе и не писала, сколько теперь ко мне народу приходит. Один говорит, радио в село нужно провести, другой почему мол уксус не привозят в потребкооперацию, нечем свекольник заправлять. Потом приходит как-то Яни Чипкеш и просит за него заступиться, потому старосты церковные уволили его с должности. Не будешь ты больше звонарем. А Яношу жалко, отнимут у него тот клочок земли, который церковь ему выделяла. Спрашиваю, за что уволили? Говорит, отказался звонить против града, если бы пушка была, мог разок-другой пальнуть по градовой тучке. А от такого маленького колокола — ну что за прок? Я и не знаю, что на это отвечать.

Дорогой муженек, матушка твоя здорова. Сильно она любит нашего Михайку, а он так и вертится вокруг нее. И очень даже хорошо, мне хоть не мешает. А то перед прошлым собранием поручили мне оповестить всех хуторских. Так он дома оставаться ни за что, пришлось с собою брать. В конце концов взяла его на руки, ножки заболели. Так и ходили от хутора к хутору.

Писать кончаю. Живем мы хорошо, все здоровы, только бы Шерегей не был такой занятой, никак с ним спокойно не поговорить. Целуем тебя. Аннушка и Михайка.

Дорогой муженек, стала я тебе писать совсем редко, очень уж много теперь дел с людьми. А вообще мы принялись по второму разу окучивать и пропалывать кукурузу. Сельхозкооператива нет, вот я и махаю тяпкой с утра до вечера. А в госхозе все это машины делают, ну и машины!

Вечером, как приду домой, начинаются наши великие споры-разговоры. Люди ждут от нас многого, да Шерегей, наш председатель сельсовета, так переменился, что беда. Гонор на него нашел. Зарылся в свои он сводки, донесения. Ездит теперь только верхом, будто ветер носится по селу. И все жалуется, сколько у него всяких дел, и что похудел он на семь кило, штаны сваливаются. И чтоб мы к нему со всякими пустяками не приставали. Уксуса, говорит, потому в лавке нет, коммунизм у нас еще не наступил. Это у него теперь такое присловие. С чем ни обратись, один ответ: погоди жаловаться, коммунизм еще не наступил. Хотя давно можно бы провести промышленный газ: газопровод лежит совсем рядом, а у нас безлесье, дров нарубить негде, сам знаешь.

Как дожди пойдут, сидим по уши в грязи, попадья аж ходули себе сделала в церковь ходить. Я ему говорю: Товарищ Шерегей, давай дорогу замостим щебенкой, ее этой щебенки за околицей сколько угодно. С людьми я уже обговорила, согласны поработать, а он свое тростит: сейчас нужно кукурузу окучивать, это поважнее. Если дорога будет, а кукуруза нет, в районе по головке не погладят. Видно у Шерегея голова теперь в сторону райцентра повернута. Если там им довольны, то и он всем доволен. А что люди говорят, ему все равно, хотя эти самые люди и на должность его выбрали. На душе у меня горько, вчера опять с ним поругалась, он мне даже сказал: — Твой голос, Аннушка, это не глас народа, а голос реакции.

Это почему же у меня голос реакции? Дорогу нужно чинить, и газ провести, коли люди того желают. — Но еще ты говорила, что уксуса нет. Людей подстрекаешь? — Тебе легко, ты уксус себе из города привезешь. А в потребкооперации нету. Чем суп заправлять? — Чем-чем! Кислым вином — вот чем. Неужели ты не понимаешь, женщина, что сейчас всего важнее? Нет чтобы людям разъяснять, что у нас в стране трудности, и потому не хватает уксуса, а ты еще сама ходишь тут да жужжишь.

Дорогой Михай, хорошо бы ты вернулся поскорее, я в таком отчаяньи. Пришла сегодня из сельсовета и разревелась ровно дитя малое. А как тут не заплакать, если он говорит, будто я народ подстрекаю из-за этого самого уксуса? Упала на кровать, слезы так и душат. А тут приди твоя маманя и тоже говорит: — Доченька, ну зачем язык свой распускаешь? Гляди, под суд попадешь. Как сказал Шерегей? Ты — реакция. Брось ты все это, милая, в грязи мы родились, в грязи видать и помрем. Занимайся своими делами, а в чужие не суй нос.

Слушала я твою матушку и стыдно вдруг стало. Разве для того меня люди в совет выбирали, чтобы я в своем углу сидела да помалкивала?

Вот я и сказала ей: — Знаешь, мама, не поддамся я, не уступлю. А пойду в парторганизацию, в газету напишу. Вот посмотришь, маманя.

Не знаю — слух прошел по селу, али так, только стали ко мне собираться соседи. Пришел Яни Чипкеш, Шандор Гаал, тот, что продавцом в кооперативной лавке, ну другие депутаты тоже. Набились — в дом не войдешь, дом такой маленький, надо бы побольше. И спрашивают они меня. Что это ты, Аннушка, слышно, поругалась с председателем? Поругалась, отвечаю. Люди добрые, не вы ли сами требовали, чтобы мы дорогу починили и газ в дома провели? Было это? Было, отвечают. Почему я стала вдруг реакцией? Все им обсказала, Шандор Гаал так ругался, так ругался. Говорит, на ночь глядя сейчас же иду в район и расскажу там, что и как. Ладно жена его не разрешила ему. Не знаю, не знаю, как уж она там командует своим