Румынский рассказ - Эуджен Барбу

работают у нас народные советы. А ведь это основа нашей власти, товарищ! Вам-то уж знать следовало бы. Ведь товарищ Шерегей — честный человек! — Честный он честный, да только не слушает, что ему люди говорят. А люди они что говорят: сельский совет народный, наш, сами выбрали.

Тут этот в очках вызвал меня в другую комнату, очень у него серьезный вид был. Смотрю на него, чего он от меня хочет? Ну он начал мне опять свое: — Видите ли, товарищ депутат. Вы — смелая женщина, это очень хорошо. Сами ходите по общественным делам, дождь не дождь, а то и снег. Все правильно. Народ нужно слушать. Но не надо и всем подряд верить. Тут я спрашиваю: кому это я зря поверила? Отвечает: не надо потакать пожеланиям, которые невыполнимы. У нас, мол, и без этого полно всяких экономических трудностей.

Ладно, не спорю, трудности у нас есть. Но уксус-то можно было привезти в лавку? Или — почему нельзя дорогу замостить? Почему нельзя в сельском Доме культуры порядок сделать? Почему опять же нельзя в домах газ провести? Или вот такой случай: Шандор Гаал притащил вечером в сельсовет рой пчелиный, народ, смотрите, это пчелы, а сам ставит улей с пчелами на пол, все из комнаты — кто куда, а Шандор Гаал говорит: вот она основа, давайте, мужики, заведем свою общественную пасеку. Нет сахару, так мы сами себе поможем. Мед будет. И что вы думаете, высмеяли человека. Шерегей так ему и сказал: неси-ка ты прочь своих пчел, не пугай тут мне машинисток, не делай посмешища из сельского народного совета!

На это мне приезжий из района отвечает: и все-таки не след было вам Шерегея в газете критиковать. А я ему: — послушайте, товарищ, вы же не знаете мнение здешних людей. У нас, говорит, есть свои резоны. Ну, отвечаю, у меня тоже есть. На этом вышел он, сказал только, что поговорит с председателем, посмотрим, как что будет.

Тут приходит Антал Кирай. Ты знаешь, он сейчас у нас секретарь партийной ячейки. Человек новый в деревне, еще не очень знает, что и как. Но он мне сразу сказал: правильно сделала, что написала в газету. Он и председателю то же самое сказал. Но тот очень на меня за газету сердит. А теперь хочет подать в отставку, долдонит, мол тратит даже ночи на общественные дела и все равно нам не по душе. Не думаем ли уж мы, что жизнь сразу у нас золотая настанет, как только дорогу построим? А может, еще и тротуары сделать, паштеты к завтраку подавать?

Так председатель ответил Анталу Кираю. А Кирай ему: Давай проведем заседание исполкома, обсудим, что можно поправить.

На другой день и собрали мы исполком, да Шерегей на него не пришел. Велел сказать, делайте что хотите, он будет просить, чтобы его освободили от председательства, и будто я его оклеветала в газете.

Прихожу к Шерегею домой, а он сидит на кровати, бледный такой. Что случилось, человече, спрашиваю. Ничего, — отвечает. Похудел вот на семь килограмм на общественной работе. А теперь пусть другие худеют. Уговаривала, а Шерегей ни в какую.

Вернулась я в сельсовет, доложила исполкому, ну исполком решил все же Шерегея не смещать, однако просить наказать его в партийном порядке, потому что ведет он себя недисциплинированно, критики не терпит. Закончилось заседание, заявляется Шерегей. Отыскал хромого писаря, велит написать за него заявление. Об уходе. Тут Антал Кирай совсем разозлился. Не сходи, говорит, с ума. Коли уж такой ты человек, то может быть ты, и в самом деле, не заслуживаешь быть председателем. Имей в виду: соберем сельский сход, скажем тебе в глаза, каков ты есть.

После этого Шерегей опять хлопнул дверью. Сказал: поедет в район жаловаться, как его здесь травят. А мне он отдельный вопрос задал: — Ты, Аннушка, на мое место метишь?

Нужно мне его место. Пусть сам делает дело, на какое поставили. А я — депутат, и если вижу что не так, обязана сказать.

Вечером заявляется ко мне его благоверная, и в крик. На двор войти не пожелала, все с улицы кричала: и как у меня глаза не выскочат, и как она тебе в письме пропишет, какой позор навлекла я на ее муженька, который столько сил кладет на благо общества, и что уполномоченный из района затем отзывал меня в пустую комнату, чтобы там со мной шуры-амуры крутить и что я не прочь. Тут уж и я не выдержала, взорвалась. Делайте, говорю, что хотите, а я иду на свою собственную полоску — кукурузу окучивать, пусть хоть весь свет перевернется. Конечно, это я неправильно сделала. Непорядок это, когда из-за каждого пустяка председатель или там депутат будут отказываться от своих постов, только очень я обозлилась — не знала что и ответить этой базарной бабе.

И что теперь будет, не ведаю. Народ требовал, чтобы мы уже через два дня приступили дорогу ремонтировать. Да как начнешь без председателя, когда такая неразбериха? Уж из района звонили, что, спрашивают, вы там за цирк затеяли? Не знаю, кто звонил. А в воскресенье обещали прислать кого-то из райкома, собрание проводить именно по вопросу критики. Ну все, Михай, писать кончаю. Следи за собой, дорогой муженек, и учись, получше, а то вот Шерегей из газеты только заголовок и прочитать-то может, все, говорит — нет времени. А у тебя время есть, уж ты хорошенько учись. Михай, ты просил прислать помазок для бритья. Я ну нигде не могу его найти. Напиши, куда ты его сам засунул? Потому что в последний раз я видела его на буфете. Если мальчонка не затащил куда, тогда и вовсе не знаю. Целую тебя и я и Михайка. Аннушка.

Письмо четвертое

Дорогой мой муженек, не сердись, что так долго не писала. Столько дел, все бегом. Кукурузу я прополола и окучила. А недели две назад приезжал товарищ из райкома. Не тот, что в прошлый раз. Этого сразу видно — голова. Начал с того, что созвал всех депутатов сельсовета, весь исполком и активистов. Собралось человек этак тридцать. Приезжий зачитал мою статью, а потом и спрашивает: — Все здесь правильно? — Еще как правильно-то. Надо бы еще побольше написать, отвечают.

Шерегей