Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Амалия плюнула через плечо и пошла с веревкой за спиной. По пути заходит к Марии-почтальонше узнать, когда приедет Уркан из Турды.

— К вечеру, кумушка, вечерком приходит почта из Клужа. Весь дом взвалил на мою голову. Служба, все служба, а сорняки о здоровье не спрашивают, растут себе, глушат добрый хлеб, и все тут.

— Ну да, Мария, так-то оно, а я пойду. У меня дела внизу. А если твой придет, скажи ему, чтобы не оставлял меня напоследок, сегодня наверняка мне будет лист от сына.

Возле церкви Амалия крестится и затуманенными глазами смотрит куда-то вдаль.

К мельнице стаей летят гуси и с острым криком хлопают крыльями на месте, будто пойманные ветром, потом садятся, разрезая белой грудью водяную гладь.

Амалия останавливается у распятия на холме. Так же летели гуси, когда она повстречалась с Тимофеем. Только тогда она была молода и в жилах текла как будто другая кровь; и Амалия подносит руку к увядшим губам, вспоминая те времена. Неплохо было ей с Тимофеем, из ничего нажили себе две десятины земли, корову, две овцы и много другого, нужного в доме. Но, как только наладилось, взяли его в солдаты. Была весна. Так и ушел. На чужбине полег он костьми в войне с немчурой. И явился на свет ребенок. В другой раз не пошла она замуж. Не хотела мальчику чужого отца.

На холм поднимается председатель сельсовета с какими-то людьми. Амалия пощипывает щеки, чтобы зарумянились, и спускается по склону. Прошла мельницу. Никто ее уже не увидит. Надевает платок наизнанку, чтобы не выцвел на солнце, и спешит дальше, занятая теми же мыслями о прошлом.

Будто вчера убегал из дому парнишка на станцию, поджидая поезд. Искал глазами известные ему вагоны и, когда видел детей в разноцветной одежде и людей, каких не бывало в их селе, чувствовал, как по всему телу пробегала дрожь. До тех пор, пока кто-то не посмеялся над его оголенным животиком. Плача, вернулся домой. Назавтра взял шапку с гвоздя и пошел в школу без понуканий. И обогнал в грамоте других. Только учительница говорила, что ее сынок знает букварь наизусть, но из-за спешки указать пальцем, где читает, не может. И вырос. Стал большим. Надоело в селе. И как перечить его желанию? Она же чувствовала жесткость чапыг плуга, режущих ладони. Ходила пешком целыми неделями до Кымпия Турзей. И так и этак пробовала, из сил выбивалась; но в конце концов кто, как не ее сын, поступил учеником на проволочную фабрику?.. А когда заболел, она как безумная носилась по селу, ища денег взаймы, рвала на себе волосы, молилась богу, чтобы сохранил ее единственное утешение на земле. Продала десятину земли, отдала чужим корову, батрачила у того, у другого, валясь от усталости, только бы спасти его от чахотки. Порезала овец и птиц, чтобы ее бесценный мальчик набрался сил после болезни. Дошел до жалованья сынок. Помогать ей не помогал, потому что она не удосуживалась напоминать ему о своей бедности. И домой заезжал редко, а когда заезжал, скучно покачивал головой, и Амалия, пожимая плечами, считала, что он не такой, как все. И на девчонок в селе не заглядывался. Да и как же иначе? Был ли кто-нибудь стройнее его?

Все прошло с ее молодостью, все прошло. Потом его назначили главным в Клуже. С тех пор только раз, три года назад, приезжал он на побывку. Ночью прибыл, на машине, и той же ночью укатил; она осталась, плача на дороге, а собаки будили село, как на пожар, лая ему вслед. Потом ни слуху ни духу. Только однажды нашла бумагу под дверью горницы и, задыхаясь от радости, побежала в сельсовет, чтобы прочли ей. Это было извещение на уплату налога за дом, и председатель, улыбаясь, сказал ей, что это пришло от сына. Как было ей не уплатить? Продала два покрывала и ходила на людях с ясным лицом. После этой радости никакой другой вести от сына не было.

И как тяжелы дни Амалии, знает только она сама и ее слезы. Десятину земли ей кума обрабатывает исполу, с мамалыгой зимой кое-как ладит. Летом растет просвирница и щавель на меже, лука достаточно, керосину не покупает — дни стоят долгие… Но все село видит ее румяные щеки, знак того, что сын помогает ей.

Солнце давно склонилось к западу. Купол церквушки уже не искрился в лучах. Солнце ушло, и он остался темный в белых пятнах от ворон. А ворон уйма, потому что кругом холмы, годные только под кукурузу.

— Год будет урожайным, — говорит Амалия, глядя на крылатую орду, и, вскидывая вязанку хвороста, направляется к дому. Всю весну собирала она сушняк по перелескам в долине. Горница полна веток, они потрескивают в угасшем очаге с котелком мамалыги, будто в ожидании. Сегодня собрала больше обычного. Когда она сказала леснику, что ждет сына, он подсобил ей и вложил в сушняк свежий еловый ствол, чтобы в хате был духмяный смоляной запах.

Амалия поднимается на холм. Ноша на спине давит ее, подкашивает ноги. Выйдя наверх, останавливается. Кладет вязанку наземь и садится на нее, чтобы перевести дыхание. Небо темнеет, а со стороны реки утки тяжело поднимаются к селу длинной цепью.

Амалия слышит гул, — наверное, машина. Резко вскакивает. От усталости зрение укоротилось, и она видит не дальше десяти шагов. Ждет, но гул удаляется. Над головой сквозь облака пролетел самолет… Амалия вытирает со лба пот, выступивший как-то сразу, и, сгорбленная под тяжестью, шагает быстрей.

Дошла до улицы, где ее домик. Видит, что кто-то проходит мимо нее, спрашивает:

— Вы не видели почтальона?

— Вон он как раз пошел в гору…

Амалия прибавляет шагу, забыв о своих годах. Глаза ее с белесоватыми зрачками приобрели живость, стараясь охватить даль. Пот струится ручьями, она и не чувствует, а ноги как пушинки. Забыла повязать платок лицевой стороной. Забыла пойти по тропинке задами, чтобы не видели люди, не говорили бы, что вот Тимофеева вдова, чей сынок — большая шишка, тащит дрова на собственном горбу. Проходит мимо церкви. Не перекрестилась.