Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Даже колокола к вечерне не слышит. Спешит за тенью, которую не видит, но чувствует за туманом, застлавшим ее глаза. Воображение ее освещено той же мыслью. Видит сына, вернувшегося с работы, усталого, который вместо отдыха садится за стол под иконами и, попросив прощения у господа, начинает письмо: «Дорогая моя мама». И Амалия читает в письме все, что хочет узнать. Не то чтобы денег прислал, как присылают другие своим. Пусть напишет, что здоров, что привезет внучонка, чтобы нагляделась на него до смертного часа, ведь чувствует она, что близок конец.

И сам пусть приедет, пусть ненадолго, если некогда, только бы увидеть его, поцеловать пальчики, которыми он щипал себе ногу, сердитый, требуя пищи.

А если уж и приехать не может, пусть пришлет ей снимок. Один хотя бы — прежний стерся от времени и не виден ей.

Амалия спотыкается. Падает на колени. Поднимается. Хотелось бы сбросить тяжесть с плеч, но разве можно? Если приедет к ночи? Не хватит хворосту для огня! Там он, ее дорогой, приучился к добру и теплу. Как же ему зябнуть у матери дома?

Амалия спешит, торопится, почти бежит. Ей кажется, что она слышит, как сумка хлопает по боку почтальона. Мимо нее проходит стадо коров, идут люди с поля, и на их «добрый вечер» она не поворачивает головы. Только тень, выделяющаяся из мглы, как свет в ночи, поглощает все ее внимание. Почтальон перескакивает канавку к ее двору. Амалия в нескольких шагах от него, но из-за рева коров он не слышит ее частого дыхания. Он остановился у дверей горницы! Переводит сумку вперед. Что-то из нее вытаскивает. Амалия задохнулась. Нет сил. Хотела бы кричать, плакать, но радость пригвоздила ее к месту. Почтальон бросает спичку, которой зажег папиросу. Поправляет сумку на боку и идет дальше. Она бросается опрометью к горнице. Может, не заметила. Поворачивает засов, смотрит налево, направо — ничего. И тогда, чувствуя, как по всему телу пробегают ледяные иглы, кричит сдавленным голосом:

— Уркан, мне нет письма?

— Нет, Амалика. На будущей неделе, может… — И почтальон уходит, насвистывая, по тропинке через огород.

Вязанка дров свалилась на пол. И сама она свалилась, спрятав лицо в ладонях. И непонятно: то ли она рыдает, то ли ветки трещат под ее головой. В это мгновение она могла бы задушить сына руками, которыми купала его, прокричать на все село свою одинокую материнскую боль, проклинать его губами, которыми разжевывала ему первый кусочек хлеба. Но мысль о следующей неделе глушит ее рыдания, меняет смысл слов, готовых сорваться с языка, и сквозь слезы она шепчет:

— Сыночек, дорогой мой… — и остается задумчивой, ждущей.

Перевод К. Ковальджи.

Алеку Иван Гилия

(р. 1930)

СЕСТРЫ

Не даст мне бог соврать да против правды согрешить, а только так прямо вам и скажу: не права она, когда говорит, будто в том, что там с ней стряслось, повинна я, ее сестра. А все это из-за Некулая приключилось да из-за ее собственной дурости. И на мужа моего, на Гицу, напрасно зло держит, что, значит, агитировал ее. Разве не добра он ей желал? А что, такое тогда было направление на селе… Так пускай не болтает незнамо что, подумает лучше, откуда что пошло. И насчет собаки и овечки — все не права. Что дала она мне овечку — сущая правда. Дать дала. А только все не так было, как она говорит, будто сорвался с цепи мой пес и зарезал овечку. Нисколько не так. Отправила я сыночка пасти овечку на лугу, а он давай играть с хлопцами, играет на дороге в пуговицы и не видит, как овечка ушла себе в овраг попить водички и пропала. Вот так, по правде, получилось. Что же мне было делать? Прибить его за это, что ли? Одно жаль мне, болтает она всякое, ан не так все было, как по ее выходит.

А послушайте меня, как было.

Другого дня, в понедельник, понесла она обед в поле мужу своему, однорукому Костаке. Он-то у нее в годах, все его и кличут «дядька Костаке»…

Да простит меня господь, ежели чего не так говорю, но не будь Костаке, не стряслось бы с ней всего этого, ведь из-за него, поди, хлебнула она столько горюшка. Так что обидно мне слышать, как она несусветицу несет про моего мужа, Гицу, а ведь знает, как на самом деле все было. И то правда, пошла она замуж за Костаке повинно, супротив воли, когда приехал он с подводой и забрал ее от брата нашего старшего, у которого Адела жила тогда. И чего это нашло на нее, просто ума не приложу.

Послушайте, вот как дело-то было.

Сходила она, значит, в поле, снесла дядьке Костаке поесть, а на обратном пути ей в голову взбрело заглянуть ко мне. Да ведь знала же, что мой Гица в комитете ходит и что мы, чай, первыми были, кто вступил в ТОЗ[2]. Знать знала, но вот она, моя сестра, вечно сделает что-нибудь сломя голову, а потом себя поедом ест! Конечно, не то важно, что пришла она к нам, как ни глупо это было, но даже не забеги она к нам, все бы так же и обернулось бы, ведь тогда такое направление было на селе. Гица мой ходил по деревне с флагами и у тех, кто подавал заявление, вывешивал флаг перед домом. Ну, уж коли она пришла, Гица, понятно, спросил ее:

— Никак, кума, осознала? Пойти мне, что ли, флаг у тебя установить?

— Упаси тебя господь, Гица, — сказала она и побелела что твоя стенка. А потом добавила, что сердцем болеть стала, вот и пришла попросить тыквенных семечек.

Нагнулась я, чтобы достать горшок с семечками, а сама думаю: «Почто это хитрит моя сестра Адела, не у нее ли самой брала я семечки на прошлой неделе?» Только я собралась дать их ей, гляжу, головой мне кажет, мол, не надо.