Румынский рассказ - Эуджен Барбу

чтобы согреться. Теплая водичка была… Пруд-то неглубокий, только ближе к середине в нем ямы опасные, вот я и боялась. В народе говорят, что утонула там девушка. Давно это было. Тогда и прозвали его прудом Утопленницы. А еще говорят, по ночам она выходит из воды и зазывает парней и девушек. Кого заманит, тот уж больше не вернется. Я и боялась.

А Адела смеялась над моими страхами и говорила, что все это враки, глупости, никто здесь не утонул и никакой русалки нет. «Кабы была, давно бы меня, — говорит, — утащила, я ведь по ночам не раз купалась». Бывало, Адела бросится в воду в чем мать родила и плывет до самой середины да еще смеется над Некулаем, что тот держался ближе к берегу, а потом возвращалась, окатывала его водой, и оба смеялись и громко разговаривали, словно хотели отогнать подальше водяного и лешего из ближнего лесочка, ежели они вправду водятся. А я на берегу вся тряслась от страха, что брат может узнать, чего мы тут вытворяем, прости господи, кричала я на Некулая, чтобы убирался подобру-поздорову, не ровен час увидят их, поскорее выходили б из воды и одевались.

Вот оно как все было. Оттого и пошла потом беда. Пусть не говорит на меня Адела, мол, я одна виновата. Нет же, не моя вина, что как-то раз ночью, когда уже шла к концу косовица и когда я, сидя на берегу, с дрожью на них смотрела, вдруг послышался шорох и какая-то тень приблизилась ко мне. Крикнула я, чтобы они меня услышали, и… обомлела. Гляжу, а это брат наш старшой. «Аделуца, а ну-ка выходи на берег и ступай домой. Есть у меня к тебе разговор», — только всего сказал и ушел.

Я еще видела, как удаляется он, шагает меж копнами, словно помалу тает в ночи. Сидела не шелохнувшись и ждала их, а сама чуть не решилась скинуть с себя все и броситься в пруд. Только я этого не сделала, а подумала со страхом: «Господи, что теперь будет?» А потом давай чихвостить Некулая, ругала его как попало. А он молчит. Молчала и Адела. Вышла из воды, вся дрожа, зуб на зуб не попадает, и сказала мне только: «Замолчи!» Тем временем Некулай оделся, и, когда появился, Адела бросилась к нему, вся горит, кулаки до боли сжала, то ли бить сама себя в грудь хочет, то ли его проучить. Ан нет, гляжу, к себе его, к груди прижимает, а он стоит словно истукан.

— Некулай, не бросай меня, слышишь? — причитает и все крепче к нему прижимается, то отталкивает его, то опять притягивает, приговаривая: — Домой я все одно не вернусь. Укради меня, Некулай, увези отсюда.

— Куда же тебя увезти? — слышу, говорит он ей, и тогда не стерпела я, кинулась и разняла их, Аделу обняла и кричу на нее:

— И не стыдно тебе? Ишь до чего дошла! А ну-ка ступай домой, не то все брату скажу. Увидишь, попадет тебе, бесстыжая!

Только брату я ничего не сказала. Клянусь всеми святыми, только пригрозила я, чтобы она очнулась, взялась за ум, а то ведь, вижу, страшно ей, а Некулай ничего не в силах поделать, сам напуган до смерти. А убегут они, еще хуже выйдет, некуда им податься, таким слабым да напуганным, а потом, если вернутся, в нее ведь пальцами тыкать будут да еще скажут: «Смотрите, люди добрые, это она сбежала с сыном Тоадера Шулку, с этим голодранцем! Недельку пожила с ним у пастухов в Хапеях — знала я, что у него там двоюродные братья живут, — а теперь вернулась к матери на ее шею, бесстыжая, брат-то выгнал. Осрамила она его, как же ее держать? Вернулась к матери, чтобы и остальных сестер вконец испортить».

Да и впрямь нам, сестрам, ничего хорошего ждать было бы неоткуда, сбеги она. Кто бы нас тогда замуж взял? Ой, что было бы! Стали бы хлопцы по ночам срывать ворота наши и бросать их на середину улицы или, еще хуже, стали бы забор дегтем мазать, как это случалось с другими, с теми девками, которые бежали из дому, да счастья своего не находили. Один господь знает, не хочу я нисколько против правды согрешить, а только зря она говорит, что я ее выдала. Ничего я брату не говорила, только боялась за нее же да за себя, за матушку и за остальных моих сестер.

И насчет Гицы моего не права, что, мол, агитировал. Глупости. Да разве ее одну агитировал? Всех уговаривал, а за нее, конечно, больше, чем за других, у него сердце болело, как и у меня. Жаль мне только, что не побежала за ней тогда и не растолковала все, но мне ж надо было Гицу накормить, а то как ему голодным идти на собрание? Чем больше думаю, тем яснее мне: вся беда вышла оттого, что не пошла я с ней, а что в ту ночь, у брата, уступила Аделе, открыла ей, боязно было, руки наложит на себя, так ведь, глупая моя голова, никак не думала, как обернется.

Может, не выпусти я ее, ничего бы и не стряслось.

Ну вот слушайте-ка, что дальше было.

Брат запер ее в каморке возле летней кухни и решил, чтобы Некулая ей больше не видать, выдаст он ее замуж за порядочного человека, осчастливит то есть, но будет она сидеть взаперти, пока на кресте не поклянется, что на Некулая больше не посмотрит.

Это было в среду. Точно помню, чистила я на кухне картошку, плакала и слышала, как она рядышком в каморке бьется головой об стенку, словно ума лишилась, и кричит мне:

— Милие, Милие, если ты не откроешь мне, наложу на себя руки, повешусь, вот увидишь!

От этих слов меня холодный пот прошиб, а что делать, сама не знаю: пойти сказать брату? Как бы еще хуже не вышло. Покуда вернусь с ним, она уж точно повесится. Ведь, одно слово, спятила. Что же делать? Думала, думала, да и решила выпустить ее. Только не через дверь. Окно открыла снаружи и говорю:

— Вылезай, ежели поймает брат, не говори, что я выпустила, а то