Румынский рассказ - Эуджен Барбу

И скажу почему.

Нас у матери было семеро: шесть девок и один сын, старшой. Как нашел он себе жену с большим наделом земли, тетушку Лукрецию, так мы ее звали, и женился, то построил себе дом, прикупил земли в балке, между Холыченским лесом и прудом Утопленницы, да попросил матушку нашу отпустить к нему Аделу в помощницы. Ну мать, понятно, согласилась, а то как же? Ведь сама на части разрывалась, чтобы прокормить нас, да приданое каждой приготовь. А что взял он Аделу к себе, так, мы сосчитали, ее счастье: не к чужому в услуженье шла, а у брата жить. Красивая да работящая, чем не невеста будет, тем боле брат за ней приданое обещал дать. Вот мы и ждали: выйдет она замуж, да еще и нам поможет.

Не даст мне господь против правды согрешить. Ведь от брата я не раз слыхала, как он на Аделу жалуется, ругает ее. Зато Адела никогда на него не жаловалась, не обижалась и на свое житье у него в доме, на тетушку Лукрецию. Та ее научила готовить по-городскому, по книге. Адела, кроме того, ходила за коровой, стирала да гладила, мыла полы. Вот так с утра до вечера, и все с душой, весело, как на себя работала, в своем дому. Брат так и говорил ей, да и мне тоже: пусть считает дом своим, замуж выйдет, пусть остается тут, ежели захочет. Да еще пускай и меня позовет. По большим праздникам зимой, да и на пасху, когда Адела сама не могла управиться, или летом в покос, прибегала она к матушке и просила отпустить меня ей в помощь, а то ведь у брата нашего дом был большой, хлебосольный, гостей всегда полно.

Да, не забыть бы растолковать, как все случилось, а то ведь она говорит, что это я ее выдала, я, мол, тогда проболталась брату. Неправда, сущая неправда. Когда спросил он меня, опустила я голову и ни словечка не проронила. Но он-то знал, что известно мне про все, и спросил меня снова да пригрозил, что скажет матушке, что мы там вытворяем. «А что? Работаем. Ничего дурного не делаем», — ответила я. «И по ночам никто к вам не ходит?» — «Кто же придет?» — промямлила я, и, чую, земля из-под ног ускользает. «Я-то знаю, кто приходит, да только тебя спрашиваю. Хочу от тебя услышать правду». — «Так то же Некулай Шулку иногда помогает нам», — сказала тут я, не ведая, что про то ничего ему не известно. Мне-то он сказал, что все знает. Послушайте, что дальше.

Брат наш, я уже говорила, прикупил землю, что между лесом Холыченским и прудом Утопленницы. По третьему разу он сеял там пшеницу, и мы с Аделой ходили убирать урожай, жать да снопы вязать. День-деньской дома работали, половики трясли, все мыли, еду готовили, а то ведь тетушка Лукреция ни до чего не касалась. Сидит, бывало, трубку курит аль на диване пристроится и гадает на картах да еще кофей потягивает. Мы еще смеялись, какую она рожу строит, когда табачком затянется и кофейком запивает, нам-то тогда все было в смех, молодые были. Хотя бы тетушка Лукреция, послала нас за птичьим молоком, и то бы не испугались. Усталость нас никак одолеть не могла, а уж коли и одолеет, то часок-другой, бывало, соснешь и усталость как рукой снимало. Да зато экая красота в поле ночью, при луне.

Вот потому мне и обидно, что она спрашивает, помню ли, как мы по ночам хлеб жали. Помню, конечно, но ей-то что с того? Легче разве? И как хоронили Некулая, тоже я помню, и как засылала меня глянуть на него, мертвого. Ее ведь, бедную, из дому не пускали, заперли, вот она и просила меня: «Сходи-ка, Милие, сходи, сестра, а то ведь опустят его в могилу, больше не видать мне его».

Схватила я черную шаль тетушки Лукреции, накинула, лицо упрятала, а потом прокралась промеж баб так, чтобы никто меня не признал, и увидала его, как лежит на краю свежей могилы, посинелый, раздутый от воды.

Да, все помню, словно вчера оно случилось, словно мы, сестры, Адела и я, не изменились вовсе, а такие же молодые, как тогда, когда ходили ночью снопы ставить при луне.

Не даст мне бог противу правды согрешить, да только зря-то она говорит, будто все это из-за меня приключилось. На самом деле с Некулая все пошло да из-за того, что приглянулся он ей и пустила она его ходить к нам на поле. А Гица мой тоже одного добра ей хотел, когда агитировал в ТОЗ, такое тогда было общее направление, вся деревня зашевелилась, загудела. Вечером, бывало, идешь по улице, везде полно народу, об том только и разговор: сколько, мол, уже записалось и кто еще в стороне остался. Вот моего Гицу люди и угощали рюмкой ракии после того, как флаг укрепит, и я не сердилась на него, что домой возвращается навеселе. А с чего мне радость ему было портить, когда ради людей он это делает.

Я вот другое хочу спросить: как это она в ту ночь следом за Некулаем тоже не утопилась, как брату покорилась, села спроста в телегу к однорукому Костаке, когда он за ней приехал? Не видела, что ли, кто ее берет? Влад, глянь-ка, ей не угодил, ростом мал и больно чернявый. На Костаке так смотреть не стала, а тот в годах, да и без руки левой. Ничего не сказала, взяла да и залезла на передок в телегу. Более того, как увидела, что ему одной рукой справиться нелегко, вырвала из его руки вожжи, хлестнула лошадей, и те галопом… Вот так и укатила, поминай как звали.

Да, так она сделала, а ведь еще с весны с Некулаем дружбу водила, и летом он приходил по ночам на поле с косой, помогал и вязать снопы. Бывало, работаем до полуночи, а то и позже, пока не устанем. Потом идем к пруду. Некулай в кусты и там раздевался, а Адела при мне, да говорила, чтобы и я купалась. Ночью-то сыро, трава вся в росе, и они входили в воду,