Румынский рассказ - Эуджен Барбу

во двор, вроде ее позвал кто во сне. А когда вернулась, сама не своя, я напугался и окатил ее ведром холодной воды, чтобы остыла. А оно вон как обернулось, видишь? Не то что остыла, хуже некуда, вся трясется!

— Что с тобой, Аделуца? Что болит? — спрашиваю, но она слова вымолвить не в силах.

Пришел фельдшер, сделал ей укол. Все напрасно. Костаке однорукий да отродясь неповоротливый, телепень, пока оделся и, как всегда, с расстегнутой ширинкой стал запрягать коня и выкатывать повозку, пока уложил туда перину, подушки, одеяло, пока наконец вынесли мы ее из хаты и поехали, время-то шло, и в больницу добрались мы уже к утру.

Там решили, что разбило ее параличом, детским, что ли, потому как оцепенела она вся и пальцами не шевелит. Положили ее в заразное отделение. Десять ден держали, делали анализы, брали кровь из пальца, из вены, с затылка. Думали, вся загвоздка в мозгу, а там ничего не нашли и отпустили с богом домой.

Привозим ее во вторник, погоди, да, во вторник после полудня. На другой день полегчало ей. Сготовила мамалыжку, поела. Встала на ноги, перестало ее трясти, вроде все прошло, и принялась она мыть посуду. Костаке бочком-бочком, своим манером убрался из хаты, а Адела говорит, в окно видела, он с вилами пошел в хлев. Сыновья тоже разбрелись кто куда, а она, оставшись одна, все мыла горшки да ложки, как вдруг открывается дверь и входит Влад. Тут, она говорит, словно ножом меня по сердцу полоснули. Ноги подкосились, руки опустились, и ничего делать невмочь.

— День добрый!

— День добрый!

— Как чувствуешь себя, Адела? — спрашивает Влад. — Отошла? А Костаке где?

— Во дворе, — отвечает и глядит на него, дивится: все такой же чернявый, нисколько не переменился, будто годы его и не тронули. Стоит в своей кожаной куртке, моложавый. — А что за дело у тебя к мужу моему?

— Не знаешь, кому дал он свое заявление? Боюсь, как бы не затерялось, я ведь сегодня стал дела глядеть, все заявления проверил, а вашего не нашел.

— Катись ты отсюда вон, — сказала, будто закричала, Адела. — Уйди, а то разобью миску о твою башку. — И как стояла она с миской в руке, так и упустила ее на пол, а сама повалилась как мешок на кровать.

Вошел Костаке.

— Привет, — говорит, — товарищ секретарь. Что с тобой, Адела? Никак опять схватило тебя?

— Что вы тут без меня натворили? — отвечает Адела, а сама еле языком ворочает. — Записались в ТОЗ?!

— Записались. А чего нам было еще ждать? — говорит ей Костаке, а она на кровати вытянулась чисто мертвая, осталась лежать и не шевельнулась, покуда я не пришла.

Прихожу, спрашиваю, что с ней.

Молчит, не хочет и мне признаться, что ей Влад говорил. Думаю, что от его слов она вроде как окаменела.

Молчит Адела, слова не вымолвит день, другой, ни к чему не прикасается, ни крошки не берет в рот, ни капли воды. Ой, что мне с ней делать? Сама не знаю. Никогда не видела я ее такой, даже когда померла матушка наша. Разве только когда вытащили из пруда Некулая багром и когда она меня послала на него, утопшего, поглядеть.

Так оно было два дня кряду, а в четверг к вечеру вдруг схватила меня за руку и говорит: «Эх, Милие, Милие, продали вы меня». — «Чушь-то не пори! Людей держись! Все село записалось. Было уже и торжественное собрание». — «Какое мне дело до всего села?» — «А ты где живешь? В лесу, что ли? Как все, так и ты, — говорю я ей. — Зачем понапрасну себя терзаешь?» — «И это ты спрашиваешь меня? Ты?» А сама кусает себе руки и ворочается в кровати, будто на углях. «Всю свою жизнь была я рабой, — говорит. — Рабой этого негожего, однорукого, а теперь он решил мне отомстить. Взял землицу и отдал ее ни за понюшку табаку. Ух убийца!» — заорала она на Костаке. Представьте, заорала. Это она-то, которая всю жизнь на «вы» его величала, да еще с каким уважением. А теперь кричит: «Прежде чем отдать землю-то, хоть бы спросил меня, чтобы я знала и взяла горсть да запихала себе в рот, глядишь, и подохла бы и от тебя избавилась. Из-за тебя я несчастной стала, из-за твоей земли!»

Тут ей будто кровь в голову бросилась, стала Адела вроде бредить и тянуть меня за руку, приложи, значит, туда, где ей всего больнее, а потом спрашивает, помню ли, как мы хлеб ночами жали, при луне? Помню ли я Некулая?

С этого же все и пошло, как не помнить? Да помню так, словно вчера это было и словно ничегошеньки в жизни не было, окроме тех ночей. Да ей-то какой прок с этого? Все равно уж ничего не переменишь! А вот тогда другое дело, все могло повернуться иначе. Влад, видите ли, не по сердцу, что ростом не вышел и на цыгана смахивает, а ведь как у него глаза зажигались, когда на Аделу глядел! Ей-то нравился Некулай, высокий. Как посмотрит на нее свысоку, у нее голова кружится. Только ничего хорошего не вышло. Влад-то живой, а того нету на свете. Она же, дура, не пошла за того, живого, так теперь уж ничего не изменишь. Небось, оттого она и мучилась, терзалась, ума-разума лишилась. Спятила, ни больше ни меньше.

До чего же больно было видеть, как она руки себе кусала и ворочалась, ровно перед смертью! Три дня и три ночи я от нее не отходила. Позвала бы братца, но тот уехал из села, живет в Бухаресте у своих сыновей, да и что бы он мог поделать. Позвала б его на нее поглядеть да сказала бы ему: «Видишь, старший, что ты натворил?» А потом отпустила б, пусть себе едет назад в Бухарест. А сказала бы я Аделе, что хочу брата позвать, заупрямилась бы она. Ничегошеньки я ей не сказала, да знаю — была б несогласна. Да и он, не знаю еще, приехал бы или нет. Ей-богу, не знаю, кто из них почитал себя больше